— Уже? — спросила Тенера. — Не хотите осмотреть сад? Бассейн? Здесь столько мест, где прежняя Неферет-Айя любила оставаться одна.

— Если здесь были места, где можно остаться одной, я вам почти завидую.

Улыбка Тенеры не изменилась, но глаза стали холоднее.

Мы вышли из покоев.

На обратном пути женщины смотрели уже иначе. Не просто с ненавистью. С любопытством. Как будто ждали, кого я укушу, а я почему-то прошла мимо.

У выхода из Дома Лотоса Меру вдруг замедлила шаг.

— Госпожа…

Кахем шёл впереди, но достаточно близко, чтобы услышать. Я тоже это понимала.

— Позже, — сказала я.

— Нет. Сейчас.

Её голос дрожал.

Я остановилась у колонны. Кахем обернулся.

Меру смотрела в пол.

— Та служанка… которая сказала, что видела яд у вас в руках.

Я почувствовала, как холод прошёл по спине.

— Что с ней?

Меру сглотнула.

— Её больше нет в Доме Лотоса.

— Перевели?

Девушка подняла глаза.

В них стоял ужас.

— Она исчезла на следующий день после суда.

Кахем резко шагнул ближе.

— Откуда ты это знаешь?

Меру побелела.

Я встала между ними.

— Не давите на неё.

— Я задаю вопрос.

— Она не обвиняемая.

— Во дворце это быстро меняется.

Меру сжала руки.

— Её звали Хати. Она служила у Тенеры. После суда её отправили якобы к прачкам. Но прачки сказали, что она не приходила. На кухне тоже не видели. В спальнях слуг её циновку убрали до рассвета.

— Почему ты молчала? — спросил Кахем.

Меру посмотрела на меня.

— Потому что тех, кто спрашивает о пропавших, потом тоже не находят.

Тишина легла между нами тяжело, как мокрая ткань.

Я оглянулась на Дом Лотоса.

За занавесью стояла Тенера.

Далеко. Почти неподвижно.

Но я знала: она смотрит на нас.

И, возможно, улыбается.

Я прижала к себе свёрток с вещами Неферет-Айи. Внутри лежал чёрный платок с пустынным знаком — первая вещь, которую кто-то не успел или не захотел уничтожить.

А за спиной остался Дом Лотоса.

Место, где женщины носили лён тоньше паутины, улыбки острее ножей и знали, как заставить человека исчезнуть так, будто его никогда не было.

Меру перестала говорить сразу, как мы вернулись.

Не просто замолчала — будто закрылась изнутри.

Она двигалась быстро, почти бесшумно. Разложила ткани, принесла воду, проверила лампу, сложила чёрный платок с пустынным знаком в самый дальний угол сундука. Всё делала правильно. Слишком правильно. Так служат не госпоже — опасности.

Кахем ушёл ненадолго, оставив за дверью двух стражников. Перед уходом он посмотрел на меня, потом на Меру.

— Из покоев не выходить.

— Мы уже поняли, что свобода здесь не входит в лечение, — сказала я.

Он не улыбнулся.

— Особенно для тех, рядом с кем исчезают свидетели.

Меру побледнела.

Кахем ушёл.

Дверь закрылась.

Я дождалась, пока шаги стихнут, и только потом повернулась к Меру.

— Сядь.

Она застыла.

— Госпожа?

— Сядь. Ты сейчас уронишь кувшин.

Она посмотрела на свои руки, будто только заметила, что пальцы дрожат. Кувшин действительно стучал о чашу. Меру поставила его на столик и послушно опустилась на край циновки у стены.

Не на скамью. Не рядом со мной.

У стены.

Я не стала заставлять её пересаживаться.

— Расскажи про Хати.

Меру сжалась.

— Я уже сказала всё.

— Нет.

— Госпожа…

— Меру, послушай. Я не прошу тебя ради любопытства. Сену болен. Иари мёртв. Меня обвиняют в его убийстве. Если Хати исчезла после суда, значит, она могла знать что-то важное.

— Или сказала лишнее.

— Тем более.

Меру обхватила себя руками.

— Вы не понимаете.

Я устало усмехнулась.

— Это самая честная фраза, которую мне здесь говорят.

Она подняла глаза.

— Во дворце можно умереть не потому, что сделал что-то плохое. А потому, что стоял рядом, когда плохое делал кто-то другой.

Я молчала.

Вот это я понимала.

В моём мире тоже умирали не только виноватые. Дети умирали от чужой ошибки, бедности, поздно вызванной скорой, неверного решения, случайности, которая приходила без лица и имени. Но здесь случайности носили золото, печати и синие ленты.

— Хати была твоей подругой?

Меру качнула головой.

— Нет. Она служила выше. У Тенеры. Такие не дружат с такими, как я.

— Но ты знала её.