Я поняла слишком поздно.

Дом Без Голоса был не просто затвором.

Это была ловушка, которая умела закрываться.

В коридоре началось пение.

Тихое.

Женское.

Одно и то же слово без конца.

Ма-у. Ма-у. Ма-у.

Несират забилась, пытаясь что-то написать. Пепел рассыпался по дощечке. Меру подхватила её руки.

— Что? Что вы хотите сказать?

Старуха вывела последнюю строку.

Не ровно.

Почти царапинами.

ПЕРВЫЙ УЗЕЛ У ИПИ.

Потом пение стало громче.

И синяя полоса, тонкая как нить, проступила на горле Несират.

— Нет, — сказала я.

Я схватила её лицо.

— Смотрите на меня. Дышите. Не слушайте их.

Но глаза старухи уже наливались ужасом.

Снаружи кто-то начал лить воду под дверь.

Не много.

Тонкий поток.

Но Несират увидела его и затряслась так, будто вода была огнём.

Кахем ударил дверь снова.

— Назад!

Он разогнался и врезался всем телом.

Дерево хрустнуло, но не сломалось.

Меру схватила дощечку с пеплом и прижала к груди.

— Я сохраню! — крикнула она.

А я держала Несират-Мау за лицо и думала только об одном:

старая кошка не должна умереть второй раз.

Не сейчас.

Не когда она наконец начала говорить.

Вода текла под дверь тонкой блестящей полосой.

Не много.

Ровно столько, чтобы Несират-Мау увидела.

Старая повитуха задрожала всем телом. На её горле синяя линия стала темнее, почти чёрной, будто кто-то снаружи затягивал невидимую нить.

— Не смотрите туда, — сказала я. — На меня. Смотрите на меня.

Она пыталась.

Чёрные кошачьи глаза цеплялись за мои, но пение за дверью становилось громче.

Ма-у. Ма-у. Ма-у.

Не молитва.

Клетка из звуков.

Кахем ударил дверь плечом ещё раз. Дерево хрустнуло, но не поддалось. Он отступил на шаг, выругался, поднял меч и ударил не по створке, а по петле.

Металл взвизгнул.

Меру держала дощечку с пепельной записью у груди так крепко, будто от неё зависела её собственная жизнь.

Первый узел у Ипи.

Эти слова жгли сильнее огня.

— Кахем! — крикнула я.

— Вижу!

Он ударил снова.

Снаружи кто-то засмеялся. Женский смех. Тонкий, пустой.

Потом вода под дверью потекла быстрее.

Несират задыхалась уже не от страха. Печать на горле сжималась. Она хватала воздух ртом, сипела, изуродованными руками скребла себе шею.

Я схватила её запястья.

— Нет. Не надо. Вы только раните себя.

Она рванулась.

Сильная.

Удивительно сильная для старой женщины с отрезанными пальцами и вырезанным голосом.

— Меру, держи её плечи.

Меру бросилась ко мне. Дощечку сунула за пояс, прижала Несират к себе и зашептала:

— Тихо, старая кошка. Тихо. Мы вас не отдадим.

Пение за дверью вдруг оборвалось.

Тишина стала ещё страшнее.

Потом низкий мужской голос произнёс:

— Дом Без Голоса не отдаёт тех, кто в нём записан.

Молчальник.

Я не видела его, но кожа на спине похолодела.

Кахем замер на долю секунды.

— А я не умею читать ваши списки, — сказал он. — Поэтому заберу всех.

И ударил ногой.

Дверь наконец треснула.

Не открылась — именно сломалась. Щепки полетели внутрь, влажный воздух ворвался в комнату, и вместе с ним — запах мокрой соли, старых трав и чужого дыхания.

На пороге стоял человек в серой маске.

Не жрец. Не стражник. Не слуга.

На нём была простая длинная ткань без знаков, но на шее висела узкая синяя нить. Лицо закрывала маска из выбеленного льна с прорезями для глаз. В руке он держал чашу. Пустую.

Сухую.

Хепу говорил о сухой чаше.

Я поняла слишком поздно: это была не вещь Неферет-Айи.

Это был знак власти этого дома.

Молчальник медленно повернул голову к Кахему.

— Ты нарушил тишину.

Кахем вышел к нему сквозь обломки двери.

— Я часто разочаровываю людей.

Молчальник сделал движение чашей.

Синяя линия на горле Несират резко потемнела.

Она выгнулась в моих руках.

— Прекрати! — крикнула я.

Кахем не стал ждать.

Он ударил.

Молчальник оказался быстрым. Увернулся, чаша скользнула в сторону, ударилась о стену, но не разбилась. Из пустой чаши на пол высыпалась горсть серого порошка.

Прах?

Соль?

Пепел?

Я не хотела знать.