А потом вспомнила Сену, который смотрел в угол и шептал: «Тот, кто забрал Иари». Вспомнила Меру, исчезнувшую за закрытой дверью. Вспомнила замазанные царапины на дереве.

— Уже начали, — сказала я.

Иунара сделала знак жрицам.

— Уведите её.

Кахем взял меня под локоть, но не сжал. В этот раз не как пленницу. Скорее как человека, которого надо вывести раньше, чем он скажет ещё что-то смертельно опасное.

У выхода я обернулась.

Перо лежало на камне.

Чёрное.

Но у самого основания оставался тонкий белый участок.

Я не знала, что это значит.

Иунара заметила мой взгляд.

На миг наши глаза встретились.

Она не помогла мне.

Не оправдала.

Не остановила Птахора.

Но когда я уже проходила через порог, услышала её тихий голос:

— Если ищешь правду, младшая жена, ищи того, кто знал твоё имя раньше суда.

Птахор резко сказал что-то ей вслед, но дверь уже закрылась.

В коридоре я остановилась.

Кахем посмотрел на меня.

— Что?

Я подняла руки. Они дрожали.

— Теперь они скажут, что богиня подтвердила мою вину.

— Да.

— А вы?

Он долго молчал.

— Я видел, как мальчик дышал после твоих рук.

— Это не ответ.

— Во дворце это лучший ответ, который у меня есть.

Я закрыла глаза.

Перо почернело.

Но не на яде.

На имени.

И если Неферет-Айя действительно не убивала Иари, значит, кто-то не просто подложил чашу, свидетеля и ленту.

Кто-то взял её имя и сделал из него оружие.

А оружие всегда держит чья-то рука.

К Сену меня пустили только к полудню.

До этого Кахем держал меня в коридоре у Дома Наследников и молчал так упрямо, будто молчание было частью его службы.

— Он хуже? — спросила я в третий раз.

— Нет.

— Тогда почему я не у него?

— Фараон велел ждать.

— Фараон велел мне лечить его сына.

— Фараон велел ждать.

Я выдохнула и прислонилась к стене.

После ритуала Маат руки всё ещё дрожали. Не от страха перед пером. От злости. Перо почернело — и весь дворец теперь снова мог сказать: вот, богиня подтвердила. Неферет-Айя виновна.

Только перо не почернело на яде.

А Иунара сказала: чужую вину можно привязать к имени.

И это было важнее всех красивых обвинений Птахора.

Двери открылись.

Раэм вышел из покоев Сену.

Сегодня на нём снова было золото. Не всё торжественное, но достаточно, чтобы между ним и любым человеком сразу вставал трон. Лицо спокойное. Глаза — нет.

— Царевич спит, — сказал он.

— Я должна его осмотреть.

— Осмотришь позже.

Я сжала зубы.

— Если вы хотите наказать меня после пера, выберите время, когда ваш сын здоров.

Кахем чуть повернул голову.

Раэм смотрел на меня долго. Без гнева. Без удивления. Кажется, он уже привык, что я говорю вещи, за которые в этом мире обычно лишались языка.

— Птахор требует вернуть приговор в силу.

Воздух стал холодным.

— А вы?

— Я слушаю.

— Кого?

— Всех.

— Опасная привычка. Особенно если все лгут.

Он сделал шаг ближе.

— Перо Маат не лжёт.

— Зато люди умеют заставлять правду выглядеть как ложь. Или наоборот.

— Ты уверена?

— Нет.

Это заставило его остановиться.

Я сама не ожидала, что скажу именно так. Но устала притворяться железной.

— Я не уверена почти ни в чём, — продолжила я тише. — Не знаю вашего мира. Не знаю, как работает ваше перо. Не знаю, кем была Неферет-Айя для вас, для Иари, для этого дворца. Но я знаю одно: яд не подтвердился. А Сену произносит имя Менхот. Иари произносил его перед смертью. Значит, нам нужны записи.

Раэм не отвёл взгляда.

— Какие записи?

— О рождении Иари. О его болезни. О родословных. О Менхоте.

На имени Менхот его лицо не изменилось.

Но тень под глазами стала глубже.

— Такого царевича нет.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я знаю свой дом.

— Тогда ваш дом знает что-то, чего не знаете вы.

Слова повисли между нами.

Кахем тихо втянул воздух, будто приготовился ловить меня, если фараон сейчас решит закончить спор быстро.

Но Раэм молчал.

Потом сказал:

— Архив Перьев закрыт для обвинённых.

— Для мёртвых тоже. Но Иари всё равно говорит с нами через Сену.

Это было слишком.

Я поняла по тому, как Раэм побледнел. Не весь — только губы.

— Не используй моего сына как ключ к дверям.

— Тогда откройте их сами.

Долгое молчание.

За стеной тихо кашлянул Сену. Я сразу повернулась к двери, но Раэм поднял руку.

— Он спит.