У меня по спине прошёл холод. Не от страха. От ощущения, что мы подошли к двери, которую этот дворец строил годами, чтобы никто даже не знал, что она существует.

Зал Первых Колыбелей.

Под полом.

Стёртые имена.

Чёрный глаз.

Птахор вдруг сделал знак своим жрецам. Один из них шагнул к доске.

— Улика остаётся, — сказал Кахем.

— Это не улика. Это скверна.

Жрец попытался обойти его.

Кахем выхватил меч.

Звук металла прошёл по залу резко, как крик.

Все замерли.

Кахем держал клинок перед жрецом.

Перед человеком храма.

Перед властью, которой стража обычно уступала дорогу.

— Ещё шаг, — сказал он, — и я решу, что храм пытается уничтожить вещь, которую приказал сохранить фараон.

Птахор медленно улыбнулся.

— Ты обвиняешь храм в измене?

Кахем не отвёл взгляда.

— Я охраняю доску.

Просто.

Сухо.

Без громких слов.

Но именно в этот момент стало ясно: назад он уже не отступит.

Раэм посмотрел на Кахема. Потом на Птахора.

— Доску, копию и камень Менхота перенести в мои личные покои. Под стражу Кахема. Меху — под защиту. Завтра на рассвете откроют Зал Первых Колыбелей.

Птахор побледнел.

— Владыка…

— Ты будешь присутствовать. Иунара-Маати тоже. Хенут-Небет — если пожелает.

Он перевёл взгляд на меня.

— И она.

Я не сразу поняла.

— Я?

— Ты хотела искать под полом.

Сердце ударило сильнее.

Я хотела. Да.

Но одно дело — говорить. Другое — войти в священный зал, куда меня будут вести как обвинённую, осквернительницу и, возможно, единственного человека, который готов заглянуть туда, куда боятся смотреть остальные.

Птахор тихо сказал:

— Это решение будет иметь цену.

Раэм ответил не сразу.

Потом посмотрел в сторону Дома Наследников.

Там, за стенами, спал Сену.

— Она уже есть.

И никто не спросил, что он имел в виду.

Потому что все знали.

Цена лежала в комнате Иари.

Дышала с трудом в постели Сену.

Исчезла вместе с Меру.

Сгорела в архиве.

И теперь смотрела на нас с обугленной доски одним чёрным глазом.

На рассвете Сену сказал, что не хочет спать.

Он лежал на боку, укутанный тонким покрывалом, с бледным лицом и упрямо открытыми глазами. Жар немного спал, но слабость осталась. Пальцы снова были холодными, и он прятал их под ткань, будто стыдился.

— Спать полезно, — сказала я, поправляя влажную прядь у его виска.

— Когда спишь, он приходит.

Сат-Исет у ложа закрыла глаза.

Я присела рядом.

— Мальчик без лица?

Сену кивнул.

— Он стоит у воды. Говорит, что Иари ждёт. Но Иари не ждёт. Иари плачет.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Откуда ты знаешь?

— Слышу.

— Сейчас?

Он посмотрел не на меня — в сторону окна, где утренний свет лежал на камне тонкой золотой полосой.

— Тише, чем ночью.

Я взяла его руку. Маленькие пальцы сразу вцепились в мои.

— Я пойду искать, кто зовёт тебя, — сказала я. — И вернусь.

— Не ходи под пол.

Сат-Исет резко подняла голову.

— Что?

Сену зажмурился.

— Там холодно.

Я не успела спросить больше.

В дверях появился Кахем.

— Пора.

Раэм ждал у входа в нижние коридоры дворца.

Сегодня он был без парадного золота. Только белый лён, широкий браслет на руке и знак солнца у горла. Но даже так все вокруг склонялись ниже обычного. Может, потому что рядом стоял Птахор-Раэни.

Верховный жрец выглядел безупречно. Ни следа дыма, ни сажи, ни бессонной ночи. Белая одежда, золотой диск на груди, спокойное лицо человека, который пришёл не искать правду, а остановить её.

Иунара-Маати стояла чуть в стороне. Прямая, сухая, с пером на лбу. Её взгляд скользнул по мне, задержался на перевязанных запястьях и пошёл дальше, будто она записала этот факт в невидимую книгу.

— Обвинённая жена не должна входить в Зал первых колыбелей, — сказал Птахор вместо приветствия.

— Мы уже это слышали, — ответила я.

— Ты слышишь многое и мало понимаешь.

— Зато иногда вижу то, что понимающие стараются не замечать.

Кахем тихо выдохнул. Наверное, мысленно уже выбирал, в каком месте коридора удобнее будет ловить мою голову, если её решат снять с плеч.

Раэм не посмотрел на меня.

— Она войдёт.