— Ты знала о ребёнке?

— Нет.

— А она?

Я посмотрела на сосуд.

— Она пыталась спасти его.

— И не сказала мне.

Я подняла глаза.

— Вы бы услышали?

Он не ответил.

Это было честно.

Вода за нашей спиной снова стала гладкой. Белые ткани у ступеней намокли и прилипли к камню. Место моей казни теперь хранило след другого приговора.

Не мне.

Ребёнку, которого стерли до того, как он научился говорить.

Раэм сжал письмо.

— Найди Шаи-Мену.

Я медленно вдохнула.

— Сначала Сену.

— Оба.

— Я не могу быть в двух местах.

— Тогда я найду одного. Ты спасай другого.

Он говорил не как фараон, отдающий приказ.

Как человек, который наконец понял: дворец убивал рядом с ним, а он смотрел в другую сторону.

Я кивнула.

— Тогда начните с Тенеры.

Меру вздрогнула.

Раэм посмотрел на неё.

— Почему?

Я ответила:

— Потому что в памяти Неферет-Айи дверь открывала она.

И впервые за всё время имя Тенеры прозвучало не как имя служанки.

А как имя человека, который может знать, где спрятан ребёнок.

Тенеру привели не сразу.

Сначала нас вывели от озера.

Не торжественно. Не как победителей. Скорее как людей, которых поймали на границе пожара и теперь не знают, тушить или арестовывать.

Меру шла рядом со мной, держась за край моего мокрого платья. Каждый раз, когда стражник проходил слишком близко, она вздрагивала. Я держала сосуд с песком обеими руками. Глина треснула у горлышка, детская ткань промокла по краям, но внутри всё ещё тихо шуршало.

Сухо.

Живо.

Раэм шёл впереди.

У него в руке было письмо Неферет-Айи.

Он не отдал его никому. Даже Кахему. Даже жрецам Маат, которые появились у озера слишком поздно и теперь шептались у белых тканей, испуганно глядя на высохший круг на ступени.

Птахора увели под стражей.

Ипи — в другую сторону, связанным, с разбитой губой и тем самым ожогом на пальце. Когда его протаскивали мимо Меру, он прошипел:

— Девочек тоже можно утопить.

Кахем ударил его так быстро, что я даже не успела испугаться.

— А можно и не ждать воды, — сказал он.

Ипи замолчал.

Меня отвели не в мои покои и не к Сену, а в боковую комнату у сада Ночных Лотосов. Там Меру дали сухую ткань, мне — тоже. Сосуд положили на низкий столик, вокруг него Иунара-Маати сама провела линию соли.

— Не трогать до моего возвращения, — сказала она.

— Он мой, — вырвалось у меня.

Иунара посмотрела на меня.

— Нет. Он Неферет-Айи. А сейчас — доказательство.

Мне хотелось возразить.

Но она была права.

Сосуд был больше не просто тайником. Он был голосом мёртвой женщины, следом стёртого ребёнка и единственной вещью, которую вода не смогла забрать.

Раэм стоял у окна.

Письмо всё ещё было в его руке.

— Кахем.

— Владыка.

— Тенеру сюда.

— Да.

— Нет, — сказала я.

Они оба повернулись ко мне.

Я выжала воду из края волос и подняла глаза.

— Не сюда. В Дом Лотоса.

Кахем нахмурился.

— Зачем?

— Потому что там её власть. Если вы допросите её здесь, она будет служанкой перед фараоном. Если там — весь Дом Лотоса увидит, что её можно спрашивать.

Раэм смотрел на меня долго.

— Ты хочешь сломать её положение.

— Нет. Я хочу, чтобы те, кто боялся говорить, увидели трещину.

Кахем тихо сказал:

— Опасно.

— В этом дворце безопасного уже не осталось.

Раэм сложил письмо.

Очень осторожно.

— В Дом Лотоса.

Кахем склонил голову.

— Будет исполнено.

Дом Лотоса встретил нас запахом лотоса, масла и страха.

Раньше здесь всё казалось мягким: занавеси, бассейны, женские голоса, свет, просеянный через тонкий лён. Теперь мягкость исчезла. Женщины прятались за колоннами, служанки стояли у стен, опустив глаза. Никто не шептался.

Это было хуже шёпота.

Внутренний двор Дома Лотоса очистили за несколько минут. В центре остался только низкий мраморный бассейн, вокруг — белые подушки, пустые чаши, рассыпанные лепестки. На одной стороне встали стражники Кахема. На другой — женщины Хенут.

Великая жена появилась раньше Тенеры.

Без спешки.

В белом платье, с золотом на горле, с лицом, которое не выдавало ничего. Но глаза у неё были живые. Острые. Она знала: что-то пошло не так. И это «не так» уже вошло в её дом с мокрым платьем, песком Айет-Ша и именем ребёнка, которого не должно было быть.