Глупая, бытовая, почти смешная.

Но в этом мире, где меня собирались утопить на рассвете, даже вымытый амулет казался шагом к жизни.

К полудню меня перевели.

Покои рядом с Домом Наследников оказались больше той вчерашней каменной клетки, но свободой там не пахло. Два стражника у двери. Один под окном во внутреннем дворе. Решётка из резного дерева на проёме. Ложе, низкий стол, чаша с водой, кувшин, сундук без замка.

И никаких украшений.

Наверное, для Неферет-Айи это было унижением.

Для меня — облегчением. Чем меньше золота на чужом теле, тем легче дышать.

Меру вошла следом с ворохом простых тканей.

— Это вам разрешили, госпожа.

— Разрешили? — я взяла один кусок льна. Чистый, грубоватый, без вышивки. — Какая щедрость.

Она замялась.

— Раньше у вас были другие одежды.

— Лучше?

Меру осторожно посмотрела на меня.

— Дороже.

Я почти улыбнулась.

— Значит, эти практичнее.

Девушка будто не знала, как на это отвечать.

Она разложила ткани на сундуке. Потом поставила у стены чашу, в которой плавали какие-то горькие листья.

— Для ваших рук.

— Спасибо.

Слово снова заставило её сбиться с движения.

— Вы… не говорили так раньше.

Я подняла голову.

— Что ещё я не делала раньше?

Меру испугалась, но не убежала. Это тоже было прогрессом.

— Не спрашивали имён. Не смотрели слугам в лицо. Не… — она сглотнула. — Не трогали больных детей.

— А Иари?

Она побледнела.

Я поняла: спросила слишком резко.

— Меру, я должна знать.

— Мне нельзя.

— Мне утром должны были связать руки и утопить. Теперь у меня семь дней. Поверь, «нельзя» звучит не так страшно, как раньше.

Меру подошла к двери, прислушалась. Потом вернулась и сказала почти беззвучно:

— Я видела, как царевич Иари выходил из ваших покоев. До болезни. Он был один. Без наставника. Без кормилицы. Так нельзя.

— Он плакал?

— Нет.

— Боялся?

Она задумалась.

— Не знаю. Он держал что-то в руке. Маленькое. Спрятал, когда увидел меня.

— Что потом?

— Потом старшая служанка сказала, что я ничего не видела. И если меня спросят, я была на кухне.

Тенера. Имя всплыло из рассказов, как камень из мутной воды. Старшая служанка Дома Лотоса. Та, кто знает слишком много.

Я хотела расспросить дальше, но за дверью прозвучал голос Кахема:

— К царевичу.

Не просьба. Приказ.

Я пошла сразу.

Коридор до Дома Наследников был коротким, но за это время я успела услышать достаточно.

— Смотрите, идёт…

— Не называй её, имя нечисто.

— Она спасла мальчика.

— Или привязала к себе.

— Фараон ослеп от горя.

— Вода всё равно ждёт.

Люди замолкали, когда я проходила мимо. Но шёпот догонял меня в спину.

В покоях Сену было тише, чем утром. Без дыма. Без толпы жрецов. У окна стояла Сат-Исет, у ложа — Хепу. Он записывал что-то на тонкой дощечке. Увидев меня, не улыбнулся, но и не выгнал.

— Приступов не было, — сказал он.

— Температура?

— Жар держится.

Я подошла к постели.

Сену лежал на боку, как я и просила. Лицо бледное, ресницы тёмными тенями на щеках. На шее тонкая цепочка с маленьким амулетом в форме глаза. Детская рука лежала поверх одеяла.

Я осторожно проверила лоб, пульс, пальцы.

Всё ещё холодные.

— Сену, — тихо позвала я.

Он не проснулся.

Но губы шевельнулись.

Я наклонилась ближе.

— Что?

Сначала был только слабый выдох.

Потом мальчик прошептал:

— Иари…

Сат-Исет у окна замерла.

Хепу перестал писать.

— Иари говорил… — губы Сену дрогнули. — Что его зовут…

Я почувствовала, как по спине прошёл холод.

— Кто зовёт, маленький?

Сену открыл глаза.

Не до конца. Только узкая тёмная щель между ресницами.

И прошептал так тихо, что я едва услышала:

— Под пол.

В комнате никто не двигался.

Даже Кахем у двери перестал дышать.

А Сену снова закрыл глаза, будто эти слова забрали у него последние силы.

Я медленно выпрямилась.

Семь дней.

У меня было семь дней, чтобы спасти ребёнка.

И, кажется, понять, почему его мёртвый брат слышал зов из-под пола.

В покои меня вернули ближе к ночи.

Я думала, что рухну сразу. На пол, на ложе, на любую ровную поверхность. Тело дрожало от усталости, запястья саднили, в висках стучало. Но стоило двери закрыться, как сон исчез.

В комнате было тихо.