— Комната Иари.

Меху побледнел.

— Она запечатана.

Ипи прошептал:

— Для тех, у кого нет детского ключа.

Кахем сорвался с места.

Раэм — за ним.

Я схватила узел, завернула в ткань и поднялась тоже.

Хепу схватил меня за локоть.

— Ты едва стоишь.

— Потом упаду.

— Куда ты?

Я уже бежала к выходу.

— Туда, где мёртвый мальчик оставил живому брату последнюю подсказку.

За спиной сухая чаша треснула.

Один раз.

Глухо.

И из трещины поднялся запах реки.

Сухая чаша треснула.

Один раз.

Глухо.

И из трещины поднялся запах реки.

Не свежей воды Итеру. Не чистой влаги после разлива. А тёмной, глубокой воды, которая долго стояла под камнем и ждала, когда её позовут.

— Комната Иари, — сказал Раэм.

Он уже шёл.

Кахем двигался рядом, меч в руке. Хепу прижимал к груди свёрток с первым узлом Шаи-Мену, будто это был больной младенец, а не крошечная красно-синяя нить, вырезанная из руки Ипи. Я едва успевала за ними.

Ипи остался в камере.

Живой.

С рукой, перевязанной сухой тканью, и лицом человека, который впервые понял: его тоже можно использовать и выбросить.

— Ремени не мог войти в комнату Иари, — сказал Кахем на ходу. — Она запечатана после осмотра.

— Ипи сказал: у него детский ключ, — напомнила я.

— Детские ключи не открывают царские печати.

Раэм не обернулся.

— В этом дворце детские вещи уже убивали лучше взрослых мечей.

Кахем промолчал.

Коридоры мелькали белыми стенами, лампами, испуганными лицами слуг. Никто не останавливал фараона. Люди расступались ещё до того, как понимали, кто идёт. Иногда власть была не в золоте и не в короне. Иногда — в шаге человека, который больше не собирался ждать разрешения у собственного дворца.

У двери Иари стояли двое стражников.

Один побледнел, увидев нас.

— Владыка…

— Кто входил? — спросил Кахем.

— Никто.

— Дверь открывали?

— Нет, начальник.

Кахем проверил печать.

Она была цела.

Белая глина. Знак фараона. Тонкая красная нить поверх.

Неповреждённая.

— Видите? — прошептал стражник. — Никто не…

Раэм поднял руку.

Все замолчали.

Из-за двери донёсся тихий звук.

Не шаг.

Не скрип.

Детский смех.

Очень короткий.

Так мог бы смеяться Иари, если бы прятался под столом и ждал, когда его найдут.

У меня похолодела спина.

Раэм побледнел, но не отступил.

— Открыть.

Кахем ударил по печати рукоятью меча.

Глина раскололась.

Дверь распахнулась внутрь.

Комната Иари пахла пылью, сандалом и старой болью.

Всё было почти так же, как в прошлый раз: маленькое ложе, коробка с игрушками, столик для письма, деревянные фигурки воинов, птицы из расписного дерева, карта реки на стене. Только теперь в комнате горела лампа.

Одна.

Чужая.

У стола стоял Ремени.

Я почему-то сразу поняла, что это он.

Не потому, что видела раньше. Нет. Потому что он не выглядел как человек, застигнутый на месте преступления.

Он стоял спокойно.

Невысокий, худой, с аккуратной седой бородой и мягкими руками учителя. На нём была простая тёмная одежда наставника, без жреческой роскоши. Лицо усталое, почти доброе. Такие лица бывают у людей, которым дети доверяют до того, как научатся отличать ласку от власти.

В руках он держал деревянную лодочку Иари.

Синюю.

Ту самую.

— Осторожно, владыка, — сказал Ремени тихо. — Здесь память ребёнка. Она не любит крика.

Кахем шагнул вперёд.

— Положи.

Ремени посмотрел на меч.

— Начальник стражи всё ещё думает, что правда боится железа.

— Нет. Но люди часто начинают говорить, когда видят, куда железо войдёт.

Ремени слабо улыбнулся.

— Вы пугаете взрослых. Детей — нет.

Раэм стоял у порога.

Я видела, что ему стоило не броситься к лодочке, не вырвать её из чужих рук. Это была вещь Иари. Последняя живая часть сына, которую можно было потрогать.

— Зачем ты здесь? — спросил он.

— Ищу то, что мальчик спрятал.

— Детский ключ?

Ремени поднял глаза на меня.

Впервые.

И я увидела в них не фанатизм Птахора. Не насмешку Сехема. Не страх Ипи.

Сожаление.

Настоящее или отлично сыгранное — не знаю.

— Вы быстро дошли, — сказал он. — Неферет-Айя была медленнее. Но у неё было меньше чужой памяти.

Тело отозвалось холодом.

— Вы знали, что она искала?