Птахор уже знал, что Меру жива.

Раэм ещё не решил, верить мне или нет.

А где-то под дворцом, среди мокрого камня, грязной воды и женских тайных ходов, нас ждало то, что Неферет-Айя успела спрятать перед смертью.

Или ловушка, которую она не успела обойти.

— Там держали меня, — прошептала Меру.

Я сжала амулет Небет-Ша в ладони.

Он был холодный. Неровный. Похожий не на святыню, а на камень, который кто-то долго носил у сердца и боялся потерять.

За дверью стоял Кахем.

За стенами дворца — Птахор, табличка с повреждённым именем Сену, Иунара с пером Маат и Раэм, который дал мне полчаса. Не веру. Не прощение.

Полчаса.

Иногда это почти одно и то же.

— Меру, — сказала я тихо. — Ты можешь идти?

Она кивнула слишком быстро.

— Могу.

— Не ври.

— Могу, если надо.

Вот это уже было ближе к правде.

Я подошла к двери.

— Кахем.

— Что?

— Если кто-то придёт раньше времени…

— Никто не придёт.

— А если всё-таки?

Пауза.

— Значит, я плохо стою у двери.

За этой фразой было больше обещания, чем в любой клятве.

Я посмотрела на Меру. Она уже стояла у бассейна, пальцами нащупывая скрытый край плиты. Камень сдвинулся почти бесшумно. Под ним открылась узкая тёмная щель, откуда пахнуло сыростью, мылом и старой водой.

Слишком узкая.

Слишком тёмная.

Слишком похожая на могилу.

— Ты уверена, что это ведёт вниз?

Меру посмотрела на меня так, будто вопрос был странным.

— Все ходы ведут вниз, госпожа. Наверх ходят только те, кого видят.

Я запомнила это.

И полезла следом за ней.

Каменный лаз оказался тесным. Пришлось почти лечь на живот и протискиваться, цепляясь локтями за влажные стены. Платье сразу намокло на коленях. Волосы прилипли к лицу. Где-то впереди Меру двигалась быстро и тихо, будто была не девочкой, а тенью, которая знала каждый поворот.

За спиной плита закрылась.

Мир стал чёрным.

Я замерла.

На секунду показалось, что меня уже опустили в священное озеро. Камень давит сверху, воды нет, воздуха мало, выхода нет.

— Госпожа? — шёпот Меру донёсся впереди.

Я заставила себя вдохнуть.

— Иду.

— Не бойтесь.

— Поздно.

Она не ответила. Кажется, впервые за всё время я услышала, как она почти улыбнулась.

Лаз вывел нас в низкий коридор. Здесь можно было идти, согнувшись. Стены были мокрыми, пол скользким, вдоль одной стороны тянулся узкий желоб с мутной водой. Где-то сверху глухо стучали шаги. Голоса доносились как через толщу земли.

Дворец наверху сиял золотом.

А под ним текла грязная вода.

— Сюда, — прошептала Меру.

Мы пошли вдоль желоба. Пахло щёлоком, сырой тканью, потом и плесенью. Чем дальше, тем громче становился шум: плеск воды, удары ткани о камень, женские голоса.

Прачечный двор.

Но не тот, который видели господа.

Сначала я увидела руки.

Красные от воды, потрескавшиеся, быстрые. Женщины стояли у длинных каменных корыт, били мокрый лён о плиты, полоскали, выкручивали, снова били. Пар поднимался к низкому потолку. Лампы горели тускло. Вода под ногами была серая.

Никто не пел.

Я почему-то ожидала песен. Глупо. В книгах прачки поют. В реальности у них слишком болят руки.

Меру потянула меня в тень за стопкой корзин.

— Не выходите.

— Они нас выдадут?

— Нет.

— Тогда почему?

Она посмотрела на женщин.

— Потому что если они вас увидят, им придётся потом сказать, что не видели. А за это могут бить.

Я снова посмотрела на прачек.

Одна была совсем молодая, почти как Меру. Другая — с седыми волосами, заплетёнными в тугой узел. Третья кашляла так сильно, что каждый раз сгибалась над корытом, но всё равно продолжала работать.

Верхний дворец жил на их невидимых спинах.

И не считал их людьми настолько, что именно поэтому здесь можно было спрятать правду.

— Где тебя держали? — спросила я.

Меру облизнула разбитую губу.

— Ниже.

— Ниже ещё есть?

Она кивнула.

— Там старые стоки. И комната для вещей, которые не должны пахнуть наверху.

Мне не понравилось, как она это сказала.

Мы дождались, пока две женщины понесут корзины к выходу, и Меру повела меня через узкий проход за стеной. Я старалась ступать так же тихо, но босые ноги скользили по влажному камню. Один раз я задела локтем глиняный кувшин. Он качнулся.

Меру успела поймать.

Её руки дрожали.

— Простите.

— Это я должна извиняться.