— Я служу Маат.

— Тогда перестань бояться пола.

Кахем поддел плиту ножом. Камень не поддался.

— Нужен рычаг.

Один из стражников принёс короткий бронзовый прут. Кахем вставил его в щель и нажал. Плита скрипнула. Очень тихо, но у меня по спине прошёл холод.

Под камнем была не яма.

Небольшая полость.

Сухая.

Внутри лежала полоска ткани.

Старая, потемневшая, скрученная в узел. Когда Иунара осторожно подняла её, из ткани посыпалась соль.

На ткани были знаки.

Не детские.

Ритуальные.

Меху нужен был бы здесь, подумала я. Но Меху был ранен, и, возможно, это спасало его от ещё одной смертельной правды.

Иунара читала молча.

Потом её лицо изменилось.

— Что? — спросил Раэм.

Она не ответила.

— Иунара.

Верховная жрица медленно подняла глаза.

— Это не погребальная лента.

Птахор закрыл глаза.

— Это лента первого имени.

Раэм стал неподвижен.

— Чья?

Иунара посмотрела на выскобленное место на полу.

— Здесь написано: «Рен Менхота, второго светлого ростка, принятого водой до солнца».

Второго.

Слово ударило сильнее имени.

Второй светлый росток.

Второй царевич.

Стёртый.

Раэм взял ленту у Иунары. На миг мне показалось, что ткань рассыплется в его руках, но она выдержала.

— Почему я не знал? — спросил он.

Никто не ответил.

Птахор стоял белее своей одежды.

— Это было до тебя, владыка.

— Но не вне моего дома.

— Иногда дом хоронит то, что иначе разрушит стены.

— Иногда дом гниёт именно потому, что хоронит живое.

Я смотрела на ленту.

Второй светлый росток.

Сену тоже второй.

Вот почему.

Не просто наследник. Не просто ребёнок. Не просто царская кровь.

Кто-то привязал живого второго сына к имени мёртвого второго царевича.

Иари был первым мостом.

Сену — следующим.

— Раэм, — сказала я тихо.

Он посмотрел на меня.

На этот раз не остановил за имя.

— Сену — второй сын.

Он понял сразу.

Лицо не изменилось, но глаза стали страшными.

— Иари был старшим.

— Да. Но его могли использовать, чтобы открыть путь. А Сену… Сену подходит лучше.

Птахор резко сказал:

— Это домыслы обвинённой.

— Тогда почему ваш голос дрожит? — спросила я.

Он замолчал.

В этот момент из коридора донёсся шум.

Быстрые шаги.

Кахем выхватил меч раньше, чем дверь открылась. В проёме появился стражник, запыхавшийся, бледный.

— Владыка!

Раэм резко повернулся.

— Что?

— Царевич Сену… приступ. Кормилица зовёт. Хепу-Сехмет говорит — пальцы посинели.

У меня внутри всё оборвалось.

Я уже бежала к выходу, забыв о босых ногах, соли, запретах и священном полу.

За спиной Птахор сказал тихо, но я услышала:

— Поздно.

Я остановилась на полшага.

Раэм тоже услышал.

Кахем поднял меч.

А я обернулась к Птахору и впервые увидела не жреца.

Человека, который слишком рано решил, что ребёнок уже проигран.

— Нет, — сказала я. — Пока он дышит — не поздно.

И побежала к Сену.

Я бежала босиком.

Камень коридоров был холодным, потом горячим, потом снова холодным — я уже не чувствовала. За спиной стучали шаги Кахема, дальше — Раэма, ещё дальше голоса жрецов, но всё это сливалось в один гул.

Сену.

Только бы дышал.

Только бы я успела.

У входа в Дом Наследников толпились слуги. Их лица были белыми от страха. Кто-то держал чашу с водой, кто-то — курильницу, которую, к счастью, никто не осмеливался зажечь. Увидев меня, они расступились так быстро, будто я несла не помощь, а заразу.

В покоях Сену стоял крик.

Не его.

Сат-Исет.

— Свет мой, дыши! Ну же, дыши!

Мальчик лежал на боку, но тело его выгибалось, будто его тянули за невидимую нить. Губы посинели. Пальцы тоже. Глаза были полуоткрыты, но он смотрел не на комнату — куда-то сквозь неё.

Хепу-Сехмет стоял у ложа с чашей в руках. Впервые я увидела у него не злость, а настоящий страх.

— У него судорога, — сказал он глухо.

— Вижу.

Я оказалась рядом с ложем, сама не поняв как.

— Сат-Исет, отпустите его плечи. Не держите так, вы мешаете грудной клетке.

— Он уйдёт!

— Он не уйдёт, если будет дышать. Отпустите.

Она подчинилась не сразу. Её пальцы отрывались от ребёнка с такой мукой, будто она отпускала его в воду.