— Если кто-то придёт после меня… если тело выживет, а имя нет…

Дверь сотряс удар.

Неферет-Айя резко обернулась.

— Госпожа, — сказала Тенера за дверью. — Откройте. Вас зовут к Великой жене.

Ложь.

Неферет-Айя спрятала амулет в щель под каменной плитой у бассейна. Быстро. Почти беззвучно.

Второй удар.

— Госпожа.

Она поднялась.

В зеркале мелькнуло её лицо.

Красивое.

Холодное.

Слишком гордое, чтобы просить.

Но я была внутри неё.

И я знала: она боялась.

Не смерти.

Стирания.

Дверь распахнулась.

Вошли люди.

Я увидела синюю ленту.

Мужскую руку с ожогом.

Золотую чашу.

И услышала голос у самого уха:

— Теперь твоё имя понесёт то, что видели твои глаза.

Память оборвалась.

Я упала на пол уже в своих покоях.

Воздуха не было.

Я хрипло вдохнула, но грудь не слушалась. Перед глазами плясали чёрные пятна. Камень под щекой был холодным. Настоящим.

Не память.

Настоящим.

— Госпожа! Госпожа, тихо!

Руки коснулись моего плеча.

Маленькие. Дрожащие.

Я резко схватила их и почти ударила в испуге.

— Не надо! Это я!

Меру.

Она была рядом.

Живая.

Бледная, грязная, с рассечённой губой и синяком на скуле. Волосы выбились из повязки, платье было порвано у плеча. Но она была здесь. Стояла на коленях рядом со мной и пыталась поднять меня с пола.

— Меру, — выдохнула я.

Имя вышло почти рыданием.

Она зажала мне рот ладонью.

— Тише. Они думают, что я мертва.

Сердце ударило так сильно, что стало больно.

Я села, опираясь на её руку.

— Где ты была?

— Под прачечным двором. Потом расскажу. Вы кричали во сне.

— Я не спала.

Меру испуганно посмотрела на меня.

Я опустила глаза.

В моей руке был амулет.

Тёмный, неровный, холодный. Ладья с закрытым глазом на борту.

Небет-Ша.

Тот самый, который Неферет-Айя спрятала под плитой у бассейна.

Я не доставала его.

Не успела.

Но он был здесь.

Зажат в моих пальцах так крепко, что костяные края впились в кожу.

Меру увидела амулет и побелела.

— Где вы это взяли?

Я посмотрела на неё.

— Неферет-Айя дала.

В комнате стало тихо.

За дверью стояли стражники. За стенами дворца умирал ребёнок. Где-то в храме Птахор, возможно, уже знал, что память проснулась.

А в моей голове, уже не как сон и не как боль, прозвучал женский голос.

Низкий.

Усталый.

Мой — и не мой.

«Ты взяла моё тело. Теперь верни моё имя.»

Меру была жива.

Я повторяла это про себя, как проверку пульса.

Жива.

Сидит передо мной на полу. Дрожит. Пытается не плакать. Прижимает к разбитой губе край моей старой ткани и всё время прислушивается к двери.

Жива.

После всех исчезновений, мёртвых птиц, синих нитей, замазанных царапин и сгоревшего архива это казалось почти невозможным.

— Где ты была? — спросила я тихо.

Меру мотнула головой.

— Не сейчас.

— Сейчас.

— Если я расскажу, мы обе умрём быстрее.

Она сказала это так просто, что я замолчала.

Амулет Небет-Ша лежал между нами на ткани. Тёмная ладья с закрытым глазом на борту. Неровная, грубая, чужая этому золотому дворцу. Пальцы всё ещё помнили его холод.

Неферет-Айя дала.

Не принесла служанка. Не подбросил враг. Не нашла я случайно.

Дала.

Через память. Через тело. Через боль.

Меру смотрела на амулет так, будто перед ней лежал живой скорпион.

— Спрячьте его.

— Куда?

Она быстро поднялась, но тут же покачнулась. Я успела подхватить её за локоть.

— Ты ранена.

— Это не важно.

— В моём мире фраза «это не важно» обычно значит, что сейчас человек упадёт.

Меру хотела отстраниться, но сил не хватило. Я осторожно повернула её лицом к свету. Синяк на скуле, рассечённая губа, след верёвки на запястье. На шее — тонкая красная полоса, будто её тащили за ткань.

Внутри всё стало холодным.

— Кто?

Она закрыла глаза.

— Не видела лица.

— Мужчина? Женщина?

— Руки мужские. Голос… — она сглотнула. — Голос говорил тихо. Как храмовые, когда не хотят, чтобы стены услышали.

Птахор.

Или кто-то из его людей.

Или кто-то, кто очень хотел, чтобы мы думали о Птахоре.

— Ты видела синюю ленту?

Меру открыла глаза.

— Видела. Но не на руке.

— А где?

Она ответить не успела.