— Ты требуешь от фараона признать, что его опоили в собственном дворце.

— Я требую от отца признать, что его ребёнка могли украсть, пока он спал рядом с дверью.

Он побледнел.

Да.

Жестоко.

Но мягкость в этом дворце слишком часто становилась покрывалом на мёртвом лице.

За дверью раздался шум.

Кахем открыл без приказа.

— Владыка.

— Что?

Начальник стражи вошёл, держа в руке тонкую синюю ленту.

Не такую, как у Дома Лотоса.

На краю — две золотые точки.

Исет-Нуа.

— Нашли в старой шкатулке Тенеры, — сказал он. — Внутри была игла с остатками тёмного осадка. Хепу уже смотрит. Говорит, похоже на сонное молоко, смешанное со смолой.

Раэм не двинулся.

Я почувствовала, как у меня похолодели пальцы.

— Для кого?

Кахем посмотрел на него.

— На шкатулке выцарапана отметка: «Ночь Красного Занавеса».

Раэм закрыл глаза.

Вот и всё.

Его память больше не была только памятью.

У неё появилась вещь.

След.

Лента.

Игла.

Осадок.

Меху тихо спросил:

— Теперь писать, владыка?

Раэм открыл глаза.

Слишком медленно.

Потом сел напротив меня, будто впервые за вечер у него подкосились ноги.

— Пиши.

Меху опустил перо на дощечку.

Раэм говорил ровно.

Каждое слово давалось ему с кровью, но голос не дрожал.

Он рассказывал о красном занавесе. О чаше. О чёрном платке. О словах Неферет-Айи. О горьком молоке. О святилище на рассвете. О том, как поверил удобной смерти ребёнка.

Я слушала.

И думала, что правда не делает человека лучше сразу.

Иногда она просто снимает повязку с гниющей раны.

Когда он закончил, за стеной тихо заплакал Сену.

Не закричал. Не закашлялся.

Просто детский сонный плач.

Раэм поднялся первым.

Мы вернулись к нему почти бегом.

Сену лежал с открытыми глазами. Сат-Исет гладила его по волосам, Хепу держал чашу с водой.

— Папа, — прошептал мальчик.

Раэм сел рядом.

— Я здесь.

— Ты спал, когда его унесли?

Комната остановилась.

Хенут закрыла рот рукой.

Раэм медленно наклонился к сыну.

— Кого?

Сену посмотрел на меня.

Потом на отца.

— Маленького. В чёрной лодке.

Сосуд с песком у стены вдруг зашуршал.

Сам.

Ткань на нём дрогнула, будто внутри прошёл сухой ветер.

Я подошла и осторожно развернула край.

На детской пелёнке, которой был обёрнут сосуд, проступали тёмные влажные знаки.

Не от воды.

Словно ткань вспомнила чернила.

Меху поднёс лампу и прочитал шёпотом:

— «Хаир видел первый вдох.»

Раэм побледнел так, что я испугалась, что он упадёт.

— Нет, — сказал он.

Но голос был уже не отрицанием.

Мольбой.

Сену снова закрыл глаза.

— Он был жив, — прошептал мальчик.

Тишина стала огромной.

Больше комнаты.

Больше дворца.

Больше всех красивых лживых ритуалов.

Раэм медленно опустился на колени рядом с ложем сына.

Не передо мной.

Не перед богами.

Перед правдой.

А я смотрела на него и понимала: ночь, которую не помнил фараон, не была ночью мёртвого ребёнка.

Она была ночью первого вдоха.

И кто-то украл этот вдох у них обоих.

«Хаир видел первый вдох.»

Меху прочитал это шёпотом.

Но слова всё равно прозвучали громче крика.

Раэм стоял возле ложа Сену и смотрел на детскую пелёнку, обёрнутую вокруг треснувшего сосуда. Ткань лежала в моих руках. Старая, пожелтевшая, с красной вышивкой по краю. На ней проступили тёмные знаки, будто чернила всё это время спали в волокнах и проснулись только сейчас.

Хаир видел первый вдох.

Не Раэм-Небхет.

Не фараон.

Хаир.

Человек, которого Неферет-Айя когда-то позвала по имени в комнате Красного Занавеса.

Раэм медленно опустился на край ложа. Сену спал рядом, измученный, с тонкой тенью под глазами. Маленькая рука лежала поверх покрывала. Под повязкой на запястье прятался чужой знак, но сейчас даже он будто затих.

— Это ложь, — сказал Раэм.

Не нам.

Себе.

— Песок не говорит как человек, — тихо произнёс Хепу. — Он хранит то, что в него вложили.

Раэм поднял на него глаза.

Хепу не отступил.

— Я не сказал, что всё понимаю. Но я вижу: ткань отвечает на имя. И на твою память, владыка.

Меху всё ещё держал лампу. Руки у него дрожали, свет прыгал по стенам, делая лица живыми и чужими.