Будто кто-то тонким ножом снял верхний слой папируса, а потом вписал новый знак поверх старого.

Меху побледнел до серости.

— Имя не исправляют ножом, — прошептал он снова.

— Это часть имени Иари?

— Часть защитной формулы при имени. Один знак. Маленький. Но если его заменить…

— Что?

Он посмотрел на меня.

Теперь он боялся не Кахема. Не меня. Не наказания.

Того, что видел.

— Тогда запись может указывать не туда.

Я почувствовала, как в груди стало тесно.

— Куда не туда?

Меху медленно свернул свиток, но руки у него дрожали так сильно, что папирус зашуршал.

— К другому имени.

В архиве было тихо.

Только где-то далеко капала вода.

Я вспомнила Сену: «Там вода. Там лодка.»

Иари: «Менхот пришёл за мной.»

Неферет-Айя: «Не яд. Имя.»

Я посмотрела на повреждённый свиток.

Официально Менхота не существовало.

Но кто-то стёр след царевича из старой родословной.

Кто-то вырезал знак в записи Иари.

И если Меху прав, имя мёртвого мальчика могло вести не к его собственной душе.

А к чужой.

— Покажите это фараону, — сказала я.

Меху резко поднял голову.

— Нет.

— Почему?

Он побледнел ещё сильнее.

— Потому что после смерти Иари этот футляр уже открывали.

Кахем шагнул к нему.

— Кто?

Меху сжал футляр с перьями у пояса.

— Человек с печатью храма Раэна.

— Имя.

— Я не видел лица.

— Меху.

Писец посмотрел на нас так, будто стоял на краю священного озера и уже чувствовал воду у горла.

— Если печать настоящая, приказ был законным. Если печать подделана… меня казнят за это предположение.

Я тихо сказала:

— А если ты промолчишь, Сену может умереть.

Он закрыл глаза.

На его пальцах чернели пятна чернил.

Как маленькие ожоги.

— Тогда, — прошептал Меху, — надо сделать копию до того, как запись снова исчезнет.

И в этот момент я поняла: архив тоже может истекать кровью.

Только здесь кровь была чёрной.

Чернильной.

К вещам Иари меня не пустили сразу.

Это было ожидаемо.

После Архива Перьев Кахем отвёл меня обратно в Дом Наследников, будто боялся, что по дороге меня украдёт сама правда. Меху остался среди свитков с лицом человека, который уже пожалел о каждом сказанном слове, но всё равно начал делать копию повреждённой записи.

Я не знала, успеет ли.

В этом дворце слишком многое исчезало до рассвета.

Сену спал, когда я вернулась. Жар немного спал, но пальцы оставались холодными. Сат-Исет сидела у его ног и шила что-то мелкими частыми стежками. Даже игла в её руках двигалась зло.

— Вы долго, — сказала она.

— Архивы не любят спешки.

— Царевичи тоже.

Я не стала спорить.

Проверила Сену: дыхание, лоб, пульс. Он не проснулся, только нахмурился и сжал край покрывала.

— Ему лучше, — сказала я.

Сат-Исет не подняла головы.

— Сегодня.

«Сегодня» во дворце звучало как «пока».

Я выпрямилась и посмотрела на Кахема.

— Мне нужны вещи Иари.

Игла в руках кормилицы замерла.

Кахем молчал секунду.

— Нет.

— Вы даже не спросили зачем.

— Потому что ответ всё равно нет.

— Он говорил про лодочку. Меру видела его с лодочкой после посещения покоев Неферет-Айи. Сену бредит лодкой под полом. В записи Иари повреждён знак имени. Мне нужны его вещи.

Сат-Исет резко встала.

— Не смейте.

Я повернулась к ней.

— Я не хочу тревожить его память.

— Вы уже тревожите. Каждый день. Каждым вопросом.

— Если Иари оставил что-то важное, это может спасти Сену.

— Иари мёртв.

Слова ударили по комнате.

Сену во сне тихо застонал.

Сат-Исет закрыла глаза, будто сама испугалась собственного голоса.

Я сказала мягче:

— Да. Но его брат жив.

Кормилица отвернулась.

Кахем смотрел на меня тяжело. Я уже знала этот взгляд: он решал, сколько правды можно вынести, не сломав дворец.

— Это решает фараон, — сказал он.

— Тогда ведите меня к нему.

— Он не принимает.

— Значит, передайте.

— Не принимает — значит не принимает.

Я шагнула ближе.

— Кахем, в архиве кто-то вырезал знак в записи Иари. Не испачкал. Не ошибся. Вырезал. Меху сказал, что запись могла указывать к другому имени. Если то же самое сделали с Сену…

Он резко посмотрел на мальчика.

Вот.