Она смотрела прямо в глаза.

Потом медленно, очень медленно, приложила мою ладонь к своей груди. К месту, где билось сердце.

И показала на дверь.

Иди.

Я поняла.

Старая кошка не просила остаться.

Она приказывала ловить того, кто украл узел.

— Меру, — сказала я.

— Я с ней.

— Если дыхание станет хуже…

— Позову. Я запомнила, как вы говорите: воздух, бок, не вода.

Я кивнула.

Несират закрыла глаза.

Но дышала.

Живая.

Дом Без Голоса вокруг нас уже не был тихим. Женщины выходили из комнат. Медленно. Неверяще. Одна держалась за стену. Другая плакала без звука. Третья смотрела на Кахема так, будто не знала, можно ли верить человеку с мечом.

Кахем остановился в коридоре и сказал громко:

— По приказу фараона Дом Без Голоса открыт. Кто держал вас здесь без суда — ответит.

Женщины молчали.

Но это уже было другое молчание.

Не запертое.

Осторожное.

Первое после долгого страха.

Мы почти выбежали наружу.

Ночь уже опустилась на северную стену. Воздух был сухой и холодный. После затвора он казался свободой, хотя я знала: свобода здесь всегда временная.

По дороге к подземной страже Кахем шёл так быстро, что мне приходилось почти бежать.

— Если узел под ожогом, как его достать? — спросил он.

— Осторожно.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, при котором Ипи останется жив.

— Мне не нужен Ипи живым. Мне нужен узел.

— А мне нужен Ипи, чтобы сказать, кто вложил ему узел под кожу.

Кахем скосил взгляд.

— Хорошо. Осторожно, но быстро.

У входа в подземную стражу нас встретил Хепу.

Не знаю, как он оказался там раньше нас. Наверное, Раэм послал его сразу после известия о руке Ипи.

— Сену? — спросила я.

— Спит. Раэм с ним. Дыхание ровное.

Только тогда я поняла, что всё это время боялась услышать другое.

Хепу посмотрел на меня, потом на Кахема.

— Мне сказали, надо резать ожог.

— Не резать, — сказала я. — Открывать.

— Разница?

— Для него — огромная.

Кахем мрачно произнёс:

— Для меня всё меньше.

Камера Ипи была внизу.

Когда мы вошли, он сидел на полу, связанный, с лицом, мокрым от пота. Его правая рука была прижата к груди. Большой палец с ожогом почернел сильнее, кожа вокруг вздулась.

Он увидел меня.

И засмеялся.

— Поздно, младшая жена.

Палец дёрнулся.

Под ожогом что-то шевельнулось.

Не червь.

Не гной.

Нить.

Крохотная красно-чёрная нить проступила под кожей, как живая жилка.

Хепу прошептал молитву.

Кахем вытащил нож.

Я схватила его за запястье.

— Нет. Не так.

Ипи улыбался всё шире.

— Вода уже услышала.

За его спиной, в пустой каменной чаше у стены, без единой капли, вдруг потемнело дно.

Как мокрый след.

И из сухой чаши донёсся тихий детский вдох.

Из сухой чаши донёсся детский вдох.

Не крик.

Не плач.

Вдох.

Тонкий, слабый, живой.

Я замерла над рукой Ипи, и на одно мгновение камера исчезла. Остался только этот звук. Так дышит ребёнок, которого слишком рано забрали из тепла. Так дышит младенец, когда мир ещё не решил, пустить его или вытолкнуть обратно в темноту.

Хепу побледнел.

Кахем сильнее сжал рукоять ножа.

Ипи улыбался.

— Слышите? — прошептал он. — Вода всё равно найдёт то, что ей обещали.

— Здесь нет воды, — сказал Кахем.

Ипи медленно повернул голову к пустой чаше.

На её дне темнело пятно.

Не жидкость. Пока нет. Но камень выглядел мокрым, будто кто-то провёл по нему пальцем изнутри.

— Она приходит, когда имя зовут.

Я схватила руку Ипи.

Большой палец с ожогом был горячий. Кожа вокруг вздулась, натянулась, почернела по краям. Под ней действительно шевелилась нить — тонкая, красно-чёрная, похожая на жилу, которая не должна быть там.

— Хепу, свет ближе. Ткань. Сухую. Никакой воды.

Старый врач уже двигался.

— Нож надо очистить.

— Огнём.

— Будет больно.

— Ему или нам?

Кахем коротко усмехнулся.

Ипи перестал улыбаться.

— Нельзя трогать узел.

Я наклонилась к нему.

— А детей можно?

Он плюнул мне под ноги.

— Ты не понимаешь, что держишь. Этот узел не твой. Не её. Не фараона.

— Тогда чей?

Он молчал.

Кахем присел рядом.