Три дня. Именно столько Кассиан дал на подготовку к маршу. Но эти три дня изменили всё. Резиденция, еще недавно бывшая нашим временным убежищем, теперь напоминала гигантский, весь в броне улей. Но самая большая перемена была не в передвижении, а в том, как на нас смотрели.

Раньше стража и прислуга видели в нас угрозу, странность, которую терпели по приказу принца. Теперь же их взгляды, полные почтительного ужаса, буквально жгли спину. Они видели, как мы сражались. Слухи о том, как «маленькая леди» остановила саму тьму непробиваемым щитом, расползлись по лагерю со скоростью лесного пожара. Мы стали легендой. И это было невыносимо.

Каэлен, поглощенный подготовкой к походу, находил секунды, чтобы проведать Аэлину. Он сидел у ее кровати, пока она спала, и смотрел на нее с таким выражением, от которого у меня сжималось сердце. Это была не просто отцовская любовь. Это было благоговение перед чем-то непостижимым. И вина. Глубокая, неизгладимая вина за то, что втянул ее в этот мир насилия.

— Она проснется завтра, — сказала я ему на третий вечер, заставая его на привычном посту. — И у нее, скорее всего, будет дикий голод, но не будет никаких воспоминаний о том, что произошло.

Он кивнул, не отрывая взгляда от дочери.

— Хорошо. Пусть не помнит. — Он помолчал. — Отец… он видит в ней теперь не внучку. Он видит стратегический актив. Оружие.

— А ты? — тихо спросила я.

Он наконец поднял на меня глаза. В них бушевала война.

— Я вижу свою дочь. Которую я должен был защитить. И не смог. И которая… — он сглотнул, — … защитила меня сама. Я не знаю, что я вижу, Эветта. Я знаю только, что не позволю никому, даже моему отцу, использовать ее.

В его словах была та же решимость, что и у Кассиана, но направленная в другую сторону. Не на завоевание, а на защиту. В этот момент пропасть между нами, казалось, стала чуть меньше.

Утро четвертого дня пришло вместе с звуками готовящейся к выступлению армии. Грохот повозок, ржание лошадей, металлический лязг — все это долетало до нас даже сквозь запечатанные окна.

Аэлина проснулась ровно так, как я и предсказывала — с ясными глазами и требованием «чего-нибудь вкусненького, очень-очень много». Она с удовольствием уплетала сладкие лепешки, совершенно не подозревая, что за стенами тысячи людей готовы идти ради нее на штурм другой страны.

Ирида, наблюдая за этим, мрачно заметила:

— Неплохо было бы иметь такую же способность — стирать из памяти скучные и неприятные события. Я бы стерла половину прошедшей недели. И особенно ту часть, где мне пришлось иметь дело с императорским гонором.

В дверях появился Кассиан. Он был в полных доспехах, и его присутствие заполнило комнату. Его взгляд упал на Аэлину, и на его лице на мгновение появилось нечто, отдаленно напоминающее мягкость. Но лишь на мгновение.

— Мы выступаем, — объявил он. — Вы будете в центре колонны, под усиленной охраной.

— О, как мило, — проворчала Ирида. — Путешествие в душной железной коробке в компании самых нудных солдат империи. Я в восторге.

Кассиан проигнорировал ее. Он смотрел на Аэлину.

— Девочка. Ты готова?

Аэлина, с набитым ртом, кивнула.

— Мы едем к папе? — она спросила, глядя на Каэлена.

— Да, солнышко, — тихо ответил он. — Мы едем… чтобы убедиться, что больше никто не придет нас пугать.

— Хорошо, — просто сказала она.

Мы вышли из резиденции. Встречавший нас строй солдат замер в почтительном молчании, их взгляды были прикованы к маленькой фигурке, державшей меня за руку. Для них она была не просто ребенком. Она была знаменем. Чудом. И, возможно, их единственным шансом на победу.

Я смотрела на растянувшуюся до горизонта армию, на решительное лицо Кассиана, на тревожные глаза Каэлена и на нашу дочь, беззаботно шагающую по дороге, как на прогулке.

Наше уединение закончилось. Мы стали частью этой империи, частью этой войны. Добровольно или нет, но мы вступили в новую реальность. И теперь нам предстояло в ней выжить.

Армия растянулась по горной тропе, словно стальная змея. Мы двигались в центре колонны, как и приказал Кассиан, в огромном укрепленном экипаже, больше похожем на передвижную крепость. Ирида назвала его «самым безвкусным лафетом в истории», но была вынуждена признать его практичность.

Аэлина первое время была в восторге. Она то прилипала к окну, наблюдая за бесконечным потоком солдат и повозок, то пыталась завести игру с мрачными стражниками, стоявшими внутри. Но их окаменевшие лица и полное отсутствие реакции скоро охладили ее пыл.

— Мама, а они что, не умеют разговаривать? — спросила она, надувшись.

— Они умеют сражаться, солнышко. А сейчас это важнее, — ответила я, хотя сама с трудом выносила эту гнетущую атмосферу.