Он замер, все еще полулежа, и его взгляд стал еще более пристальным. Он изучал мое лицо, позу, сам воздух вокруг меня.

— Где я? — его голос был хриплым, разбитым, но в нем чувствовалась привычка командовать.

— В безопасности, — ответила я уклончиво. — Насколько это возможно для человека, побывавшего в эпицентре «Клина Пустоты».

Его глаза сузились. Он понял, о каком заклинании идет речь.

— Остальные? — спросил он отрывисто.

Я покачала головой, одним медленным движением. Смысл был ясен. Он на секунду сомкнул веки, и по его лицу пробежала тень боли — на этот раз не физической. Ответственности. Потери. Затем он снова открыл глаза, и они снова были ясными и собранными.

— Ты… — он начал и запнулся, пересыхающие губы затрудняли речь. — Ты вытащила меня оттуда.

— Это сложно было не заметить, да? — я поднялась с кресла, подошла к столу и налила ему воды в простую деревянную кружку. — Пей. Медленно.

Я протянула ему кружку. Он взял ее, его пальцы едва дрожали. Он отпил несколько маленьких глотков, не сводя с меня глаз. Я чувствовала, как его магия, все еще слабая, но уже бдительная, осторожно щупала мою ауру. Он пытался понять, что я такое.

— Ты знахарка? — спросил он, возвращая кружку.

— Среди прочего, — я поставила кружку на стол. — А ты, судя по всему, человек, у которого много врагов. И очень нетерпеливых.

На его губах на мгновение дрогнуло подобие улыбки. Горькой и короткой.

— Это можно назвать профессиональной деформацией. — Он снова попытался найти более удобное положение, и снова лицо его подергалось от боли. — Я обязан тебе жизнью.

— Пока что, — парировала я. — Жизнь — вещь длинная. Ты еще можешь передумать, когда попробуешь мое целебное варево. Оно горше твоих поражений.

На этот раз он хрипло рассмеялся, и тут же закашлялся, хватаясь за грудь.

— Черт… Ладно, предупреждение принято.

Между нами повисла пауза. Он лежал, собираясь с силами, я стояла, наблюдая за ним. Притяжение, которое я чувствовала раньше, теперь стало почти осязаемым. Оно витало в воздухе, как запах грозы после долгой засухи. Это было не просто любопытство к сильному противнику. Это было нечто более глубокое, более примитивное. Признание равной силы. Магнита, встретившего свою противоположность.

— Меня зовут Каэлен, — сказал он наконец, глядя прямо на меня. Его взгляд был открытым вызовом и благодарностью одновременно.

Я склонила голову.

— Эветта.

— Эветта, — повторил он, и мое имя на его устах прозвучало как клятва. — Что теперь?

— Теперь, — сказала я, возвращаясь к своему креслу, — ты отдыхаешь. А я решаю, что делать с непрошеным гостем, который умудрился чуть не умереть на моем пороге. И, поверь, у меня для этого есть варианты и похуже болотного варева.

Он снова усмехнулся, коротко и глухо, и закрыл глаза, словно смирившись с неизбежным. Но на его лице застыло не поражение, а странное, настороженное спокойствие. Он был в руках загадочной женщины, спасшей его из ада. И, похоже, эта перспектива его не пугала. Интриговала.

А я сидела в своем кресле и понимала, что игра только начинается. И что мой «непрошеный гость» оказался куда интереснее, чем я могла предположить.

Каэлен провел под моим кровом три дня. Три дня, за которые я успела узнать о нем больше, чем иные узнают за годы. Не потому что он был разговорчив — как раз наоборот. Но он был как открытая книга, написанная на языке жестов, взглядов и того, как человек переносит боль.

Он был ужасным пациентом. Нетерпеливым, упрямым и постоянно пытавшимся оценить свои силы. На второй день он уже нашел в себе энергию, чтобы саркастически поинтересоваться, не собираюсь ли я добавлять в его похлебку болотные корешки для «пущей пикантности».

— Только если ты будешь особенно непослушным, — парировала я, меняя ему повязку на груди. — У меня есть особый сорт, от которого отрастают лишайники за ушами. Хочешь попробовать?

Он фыркнул, но позволил мне закончить, не дергаясь. Мы вели эти словесные дуэли, пока я обрабатывала его раны, и это стало нашим странным ритуалом. Его шрам, кстати, заживал с пугающей скоростью. Его собственная магия работала в унисон с моими снадобьями, и я видела, как с каждым часом в него возвращается сила. Он был как выброшенный на берег кит — могучий, но беспомощный, и отчаянно желавший вернуться в свою стихию.

На третий день он уже сидел в кресле у камина, закутанный в одеяло. Я принесла ему еду — простую похлебку и хлеб. Он ел с аппетитом выздоравливающего, а потом отодвинул миску и уставился на меня своим пронзительным взглядом.

— Этот дом, — начал он обдуманно. — Он не просто спрятан. Он… живой.

Я подняла бровь, доедая свой хлеб.

— У всех домов есть характер. Этот просто более выразителен.