Моя личная кухонная империя встретила меня знакомым хаосом. После последнего инцидента с медом персонал смотрел на меня с подобострастным ужасом, что мне только на руку. Я с наслаждением скинула туфли и прошлась босиком по прохладному кафелю, чувствуя, как напряжение медленно уходит из плеч.

— Так, — объявила я поварам, замирающим в почтительном поклоне. — Сегодня у нас обед в честь… внезапного визита высоких гостей. Никаких имперских консервов и протокольных блюд. Нам нужна еда, которая говорит «добро пожаловать» и «не вздумайте ссориться за моим столом».

Я принялась за дело с энергией, которую не чувствовала последние дни. Мука взбивалась в облака, овощи резались идеальными ломтиками по мановению руки, а соусы томились на огне, распространяя ароматы, от которых слезились глаза и слюнки текли. Это была моя магия — не взрывающая стены, а созидающая. Умиротворяющая.

В разгар моих кулинарных подвигов в кухню впорхнула Аэлина, пахнущая лесными ягодами и чем-то еще, явно маминой магией.

— Мама, бабушка показала, как делать облако из волос! Оно держится само!

— Это очень… практичный навык, солнышко, — ответила я, снимая с огня кастрюлю с супом. — А где сама виновница торжества?

— Говорит, что «приводит в порядок свой энергетический баланс после встречи с таким количеством скучной мужественности». Сидит в саду и любуется розой, которая расцвела у нее на ладони.

Классическая мама. Не могу сказать, что не понимаю.

Через пару часов все было готово. Стол в личных покоях Каэлена ломился от яств: дымящиеся пироги, салаты из свежайших трав, нежные мясные рулеты и, конечно, мой коронный медовый торт — на этот раз гарантированно без посторонних магических добавок.

Именно за этим столом мы и собрались. Каэлен с отцом вышли из кабинета с одинаковыми замкнутыми лицами, но аромат еды заставил их брови поползти вверх. Ирида явилась последней, как королева, снизошедшая до смертных. Она критически окинула стол взглядом и… одобрительно кивнула.

— Наконец-то в этом замке появилось что-то съедобное, — провозгласила она, занимая место. — Хотя скатерть, конечно, ужасного цвета. Напоминает больничную простыню.

Кассиан, садясь во главе стола, изрек:

— Еда — это топливо для тела. А не предмет для излишеств.

— Еда — это одно из немногих удовольствий, доступных нам, бессмертным, между веками скуки, — парировала мама, с изяществом накладывая себе на тарелку румяный пирог. — Если ты запираешь себя в клетке аскетизма, это твой выбор. Но не навязывай его другим за обеденным столом.

Аэлина, сидевшая между мной и Каэленом, с восторгом смотрела на свою тарелку, где овощи сами собой складывались в забавные рожицы.

Напряжение за столом было осязаемым, но его пробивали ароматы еды и звонкий детский смех. Я наблюдала, как Кассиан, после первого куска моего пирога, замедлился и съел второй. Как Каэлен понемногу расслабился, наливая мне вина. Как мама, ко всеобщему удивлению, принялась увлеченно рассказывать Аэлине о съедобных цветах, а не о том, как превратить императора в голубя.

Это не было примирением. Это было перемирие, достигнутое на поле кулинарной битвы. И пока они ели, я позволила себе улыбнуться. Возможно, у меня не получалось договариваться с помощью слов, как у них. Но я могла говорить на языке специй и бульонов. И, судя по всему, этот язык понимали все — от императоров до ведьм из других миров.

Обед подходил к концу, и напряжение за столом, если не испарилось, то приобрело более сытые и миролюбивые очертания. Император Кассиан отложил нож и вилку с той же точностью, с какой, должно быть, подписывал смертные приговоры. Но его взгляд, тяжелый и аналитический, теперь все чаще задерживался на Аэлине.

Я заметила это еще во время трапезы. Он наблюдал за ней не как мужчина на чужого ребенка, а как стратег, изучающий незнакомый феномен. Он следил за тем, как она аккуратно управляется с прибором, как смеется, когда овощи на ее тарелке складываются в рожицу, как задает Каэлену вопрос о звездах. В его глазах не было тепла деда, но была пристальная, почти хищная внимательность кропотливого садовода, заметившего редкий и странный росток.

Когда слуги начали уносить десерт, Кассиан не стал изрекать очередную имперскую максиму. Вместо этого он медленно повернулся к Аэлине.

— Девочка, — произнес он, и его голос, хоть и оставался твердым, потерял привычную ледяную резкость. — Твое имя — Аэлина?

Моя дочь кивнула, широко раскрыв глаза. Она не боялась его, нет. Скорее, смотрела на него как на очередной диковинный экспонат в этой странной империи — большой, громкий и очень серьезный.

— Да, — прошептала она.

— Ты умеешь считать? — спросил он.

— Это чрезвычайно полезный навык, — тут же вставила Ирида, отхлебывая травяной чай с видом верховной жрицы, снизошедшей до смертных. — Особенно когда нужно подсчитать, сколько веков ты провела в обществе невыносимо скучных людей. Цифры получаются пугающе большими.

Кассиан проигнорировал ее, как проигнорировал бы жужжание мухи на бронированном стекле своего лимузина.