Эти слова пронзили меня острее любого клинка. Нет, моя девочка. Ты не должна этого видеть. Ты не должна в этом участвовать.

Но я лишь кивнула:

— Конечно, поможешь. А пока иди, потренируйся с книгой.

Я вернулась к работе. Я вспоминала древние ритуалы усиления. Они требовали жертв. Не кровавых, нет. Но болезненных. Они требовали отдачи части собственной жизненной силы, запечатывания ее в защитные узоры.

Я взяла серебряный кинжал с рукоятью из черного дерева — инструмент, который не использовала со времен своей юности. Провела лезвием по ладони. Кровь, темная и густая от могущества, сочилась из пореза. Я позволила ей капнуть в тигель, где уже кипело зелье из коры Древодуба и слез Лунной орхидеи.

Смесь вспыхнула ослепительным белым светом. Энергия ударила в меня, выжигая изнутри. Я вскрикнула, упав на колени. Это была боль не физическая, а экзистенциальная. Как будто у меня вырывали кусок души.

Но когда боль утихла, я почувствовала это. Изменение. Защита дома сгустилась, стала плотнее, почти осязаемой. Теперь она не просто отклоняла атаки — она поглощала чужую магию, питаясь ею.

Я поднялась на ноги, дрожа. Это был лишь первый шаг. Самый простой.

Следующим этапом было пробуждение самого леса. Не просто союз с духами, а превращение его в оружие. Я вышла на границу и положила руки на землю. Я не просила. Я приказывала. Я вливала свою волю в корни деревьев, в русла ручьев, в самый воздух.

Лес ответил. Деревья вытянулись выше, их ветви сомкнулись плотнее, образуя непроницаемый полог. Колючие кусты оплели подступы к дому так плотно, что их нельзя было бы преодолеть без магии. Даже воздух стал другим — густым, тяжелым, насыщенным дремлющей силой, готовой проснуться по моей команде.

Возвращаясь, я встретила взгляд Лешего. Он стоял на опушке, и в его глазах, обычно таких спокойных, читалось нечто новое — одобрение и… предостережение.

— Ты играешь с огнем, дочка, — проскрипел он. — Лес теперь будет защищаться. Но цена такой защиты… ты знаешь.

Я знала. Разбудив древние силы, я развязала руки не только себе, но и самому лесу. Теперь он мог ответить на любую угрозу с яростью, которую я, возможно, не смогу контролировать.

Но выбора не было.

Я вошла в дом. Аэлина спала, обняв гримуар. Ее лицо было безмятежным. Ради этого спокойствия я была готова на все. Даже на то, чтобы развязать бурю, которую, возможно, не смогу остановить.

Напряжение росло с каждым днем, становясь почти осязаемым. Лес, некогда бывший моим уютным убежищем, теперь напоминал затаившегося зверя, готового в любой миг выпустить когти. Воздух звенел от сгустившейся магии, и даже птицы пели тише, будто чувствуя приближение бури.

Аэлина, казалось, впитывала это напряжение всей своей существом. Ее детская безмятежность уступила место настороженной чуткости. Она часто замирала посредине игры, ее взгляд устремлялся куда-то вдаль, будто она прислушивалась к чему-то, недоступному моему слуху.

— Мама, — сказала она как-то утром, ее маленькие бровки были сдвинуты. — Они снова там. Больше, чем в прошлый раз.

Я не спрашивала, кто «они». Я и сама чувствовала их — тяжелое, давящее присутствие на самой границе. На сей раз это была не горстка инквизиторов. Это был полноценный отряд. Я ощущала дисциплинированный строй умов, закаленную сталь доспехов и холодную решимость. Они не пробивались наугад. Они готовились к штурму.

Я усилила барьеры до предела, вплетая в них всю свою ярость и страх. Дом ответил мне глухим гулом, стены сомкнулись плотнее, окна потемнели, превратившись в непроницаемые черные квадраты. Мы были крепостью, готовой к осаде.

Но я знала — против того, что они везли с собой, даже мои усиленные защиты могли не устоять. Я чувствовала исходящую от них волну искаженной, оскверненной магии, такую мощную, что она грозила нарушить саму ткань реальности вокруг моего дома.

И все же, сквозь эту грозящую бурю, я чувствовала и другое. Его. Каэлена.

Его присутствие было теперь постоянным, как далекий гром. Он не пытался прорваться, не атаковал. Он был… якорем. Стабильной, незыблемой точкой в хаосе надвигающейся битвы. Его магия, чистая и мощная, образуя свой собственный периметр вокруг леса, словно он пытался оградить нас от внешней угрозы. Он сдерживал их? Или просто наблюдал, выжидая?

Мысль о том, что он станет свидетелем нашего поражения, была невыносима. Я не хотела, чтобы он видел, как падает мой дом. Как падаем мы.

Вечером, укладывая Аэлину, я заметила, как она смотрит в окно, хотя оно было теперь непроницаемым.

— Он там, — тихо сказала она. — Тот, грустный.

— Да, — ответила я, не в силах лгать.

— Он пришел помочь?

Я замерла. Помочь? Нет. Он пришел забрать свое. Или наблюдать, как это уничтожат другие.