Я стояла, слушая, как его шаги затихают снаружи, и чувствовала на своей коже тепло его ладони. Оно жгло. Жгло памятью о другой жизни, о другом прикосновении. Но сейчас это было иное тепло. Тепло уверенной защиты. И впервые за долгие дни я позволила себе поверить, что, возможно, он говорит правду.

Возможно, мы и вправду в безопасности.

Резиденция Каэлена встретила нас безупречной, тошнотворной геометрией. Воздух, лишенный влажной, душной жизни моего леса, был кристально чист, неподвижен и до ужаса безвкусен. Я ощущала каждый атом этого пространства, зажатый в тиски чужой воли. Аэлина прижалась к моей руке, шепча:

— Мама, здесь даже ветер боится шуметь.

— Не то слово, солнышко. Здесь ветер, я подозреваю, ходит строем и отчитывается перед начальством о каждом своем движении.

Нас проводили в покои, где эстетика подавляла жизнь с упорством, достойным лучшего применения. Я провела ладонью по холодному, идеально отполированному мрамору стены.

— Интересно, они полируют камни до или после того, как полностью подавят их природную волю? — заметила я вслух. — Должна признать, результат впечатляет. Мертвее не придумаешь.

Дверь отворилась беззвучно — еще одно достижение имперской технократии. В проеме стоял Каэлен — живое воплощение имперского порядка, с лицом, которое пять лет назад было искажено совсем другими эмоциями. Теперь его взгляд был тяжелым, как свинец. Кикимора болотная, о чем я думаю…

— Надеюсь, условия соответствуют требованиям безопасности, — произнес он тем бархатным баритоном, что когда-то шептал мне на ухо совсем иные слова.

— Безопасность — понятие многогранное, — парировала я. — Ваши стены защищают от врагов, но не от одиночества. А мой дом, позвольте заметить, был открыт всему миру, но при этом оставался непроницаем для зла. И для большей части назойливых комаров, если уж на то пошло.

— Ваш «открытый дом» стал причиной нашего нынешнего положения, — холодно заметил он. — Здесь девочке не грозит опасность.

— О, как вы ошибаетесь. Здесь ей грозит нечто куда худшее — забвение ее собственной природы. Вы хотите изучить ее, как диковинный экспонат в своей коллекции.

— Я предлагаю ресурсы всей империи! — в его голосе прорвалось раздражение, и мне стало чуть легче. Значит, железная маска все-таки не приросла к коже. — Мои ученые…

— Ваши ученые не знают, как дышать в такт с миром, — мягко, почти нежно, прервала я его. — Они измерят ее пульс, но не услышат музыку ее сердца. Я не позволю превратить мою дочь в набор данных для ваших кристальных планшетов.

Каэлен сжал кулаки. Помнится, эти же руки могли быть невероятно нежными.

— Тогда что вы предлагаете? Ждать, пока инквизиторы Парадиза найдут новый способ до нее добраться?

Я подошла к окну, глядя на безупречные, вылинявшие от тоски сады.

— Я предлагаю сотрудничество, а не капитуляцию. Я буду изучать природу ее дара, используя знания моего рода. А ваши… ресурсы, — я произнесла это слово с легкой, но отчетливой иронией, — могут предоставить необходимое поле для экспериментов. Считайте это дипломатической миссией.

Аэлина тихо спросила:

— Мама, они будут смотреть, как я разговариваю с камнями?

Я повернулась к Каэлену, расплывшись в улыбке.

— Вот видите? Ребенок формулирует суть точнее нас обоих, потративших на словесные баталии куда больше дыхания. Не «изучение», а «наблюдение». Не «эксперимент», а «диалог».

Каэлен замер, его взгляд скользнул от моей уверенной позы к испуганным глазам дочери. Что-то в его осанке дрогнуло, смягчилось. Не сдался, нет. Задумался.

— И какой будет первый шаг в этом… диалоге? — произнес он наконец.

— Первый шаг, — я коснулась подоконника, и по мертвенному мрамору пробежала легкая, едва заметная дрожь, — научить ваши камни отвечать. Когда стены начнут слышать, они смогут и защищать. Это азы, ваше высочество.

Я повернулась к нему, позволив в моих зеленых глазах вспыхнуть тем самым искрам, что заставляли трепетать реальность — и, если память не изменяет, его самого.

— Ваша цитадель построена на подавлении хаоса. Но истинная сила — в гармонии с ним. Итак, готовы ли вы услышать музыку, которую не можете записать в свои протоколы?

Он молчал несколько секунд, изучая мое лицо с тем пристальным вниманием, которое я помнила. Впервые за эту встречу в его взгляде читалось не сопротивление, а пробуждающееся, неохотное любопытство.

— Продемонстрируйте, — наконец сказал он. — Но помните — я не позволю рисковать безопасностью империи.

— А я не позволю превратить свою дочь в инструмент империи, — парировала я. — Кажется, мы нашли точку соприкосновения. Какое плодотворное начало.

После его ухода я обняла Аэлину, чувствуя, как ее маленькое тельце постепенно расслабляется.