И вот, стоя на границе своих владений, я наблюдала, как они строятся для атаки. И в тот момент, когда я уже готовилась к худшему, с другой стороны на них обрушился удар.

Другой отряд. Дисциплинированный, быстрый, в униформе цвета морской волны. Садириз.

Я замерла в Подпространстве, наблюдая за схваткой. И тогда я увидела его.

Каэлен.

Он был в центре бури, его меч выписывал смертоносные дуги, а магия расчищала пространство вокруг него взрывами ослепительного света. Он сражался с той же яростью и точностью, с какой когда-то спорил со мной за завтраком. Тот же оскал концентрации, те же стальные мышцы, напряженные в бою.

Он был… прекрасен. И ужасен. Живое оружие.

Я не могла отвести взгляд. Каждый взмах его меча, каждое высвобождение магии отзывалось во мне глухой болью и странным облегчением. Он был жив. Он был здесь.

И в самый разгар битвы, когда он парировал удар двух солдат одновременно, он вдруг замер на мгновение. Его голова чуть повернулась, и его взгляд, будто сквозь дымку боя и невидимую завесу реальности, устремился прямо туда, где стояла я. Он не мог меня видеть, но… почувствовал. Я это знала. Так же, как и он.

Наши взгляды встретились сквозь войну и пространство. В его глазах я прочла не удивление, а… подтверждение. Как будто он искал меня и наконец нашел.

В этот миг один из его офицеров, отбив атаку, крикнул ему, пробиваясь сквозь шум сражения:

— Принц Каэлен! Правый фланг прорван, нужна поддержка!

Воздух вырвался из моих легких, словно от удара.

Принц.

Слово повисло в моем сознании, тяжелое и неоспоримое. Не просто солдат. Не просто чиновник. Принц. Сын императора Садириз. Тот, кто по рождению был обречен на трон, на политику, на жизнь, которую я так презирала.

Все встало на свои места. Его властные манеры. Его знание придворных интриг. Та легкость, с которой он говорил об «империи». Его нежелание раскрывать все карты. Он не просто скрывал свое прошлое. Он скрывал свое будущее.

Битва вокруг него стихла. Отряд Парадиза был разбит. Он стоял среди дыма и тел, его грудь тяжело вздымалась, и он все еще смотрел в мою сторону. Теперь в его взгляде читалась не просто уверенность, а вызов. И вопрос.

Но я уже отступала вглубь Подпространства, позволяя теням унести меня прочь.

Он был принцем. А я — ведьмой из леса, которая осмелилась взять его в любовники и затем вышвырнула его, как ночную забаву.

Теперь между нами лежала не только его воля и моя гордость. Теперь между нами лежала целая империя.

Боль пришла не внезапно, а накатывала волнами, как прилив, предсказуемая и неотвратимая. Я знала, что день близок. Лес затих в ожидании, а дом обволакивал меня теплом, словно гигантская птица, готовящаяся согреть под крылом птенца.

Когда начались схватки, я ушла в самую глубь дома — в комнату, где когда-то сушила самые редкие и сильнодействующие травы. Теперь здесь, на мягком ложе из мхов и шкур, принесенных Лешим, мне предстояло подарить жизнь.

Боль была огненной, разрывающей. Я, видевшая века и знавшая все о смерти, впервые столкнулась с чудом рождения. И это было страшно. Я кричала, вцепляясь в корни, что оплетали стены, и они отвечали мне, сжимаясь в такт схваткам, принимая мою боль.

И вот, в кульминации муки, раздался первый крик. Пронзительный, чистый, полный жизни.

Тишина, последовавшая за ним, была оглушительной.

Акушерка-кикимора, вся перепачканная, торжественно подала мне крошечное, сморщенное существо. Оно было красно-фиолетовым и неистово вопило, сжимая крохотные кулачки.

— Девочка, Эви, — прошептала Шелёпка, сияя во всю свою болотную рожицу. — Очень громкая!

Я взяла дочь на руки. Дрожала не только я — дрожали мои пальцы, дрожал воздух вокруг. Ее кожа была невероятно нежной, горячей. Она утихла, почувствовав мое прикосновение, и открыла глаза.

И я увидела их. Глаза цвета весенней листвы. Мои глаза. Но в их глубине плясали искорки, которых не было даже у меня. И в тот же миг пространство вокруг нас дрогнуло. Пылинки в луче света замерли, свеча на столе погасла и снова зажглась, а по стене пробежала рябь, будто от брошенного в воду камня.

Она не просто видела мир. Она уже меняла его, сама того не ведая.

— Аэлина, — прошептала я, прижимая ее к груди. Имя пришло само, как шепот предков в крови. «Солнечный свет».

Что-то во мне, старое и окаменелое, растаяло в тот миг. Вся моя ярость, вся гордость, вся боль — все это вдруг стало ничтожно малым перед этим хрупким комочком жизни. Я, Эветта Лунденс, всегда державшая дистанцию со всем миром, была безнадежно, безоговорочно влюблена.