— Ну конечно, — кивнула я. — Солдаты редко носят такие дорогие сапоги, даже под слоем грязи и крови. И редко так свободно рассуждают о магических оранжереях империи.

Он остановился, заставив и меня замедлить шаг.

— Ты играешь со мной, Эветта.

— А ты со мной, Каэлен, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Разница лишь в том, что я не притворяюсь, что это что-то иное.

Мы снова замерли в немом поединке. Солнце пригревало, птицы пели вдали, а между нами висело то самое невысказанное, что родилось прошлым вечером у камина. Его взгляд скользнул по моим губам, и я почувствовала, как учащенно забилось сердце. Проклятое сердце, забывшее за два с лишним века, что оно может вести себя так глупо.

— Может, хватит игр? — его голос прозвучал тише, с новой, опасной ноткой. — Скажи мне, что ты хочешь. Почему я здесь?

— Потому что я так решила, — мой собственный голос вдруг осип. — И пока мне не надоест твоя компания, ты никуда не денешься. Прими это как данность.

Он шагнул ближе. Теперь между нами не было и полушага.

— А что, если мне надоест быть твоим пленником?

— Ты не пленник, — я не отступала, поднимая подбородок. — Ты… гость. С осложнениями.

— Осложнения, — он медленно протянул руку и смахнул с моего плеча упавший листок. Его пальцы опалили ткань платья. — Это точно слово.

Его прикосновение длилось всего мгновение, но его тепло просочилось сквозь ткань и обожгло кожу. В воздухе снова запахло грозой. Его магия, мощная и упрямая, снова потянулась к моей, и на этот раз я не стала ей сопротивляться. Позволила нашим аурам смешаться, ощутив странную гармонию в этом противостоянии.

Он почувствовал это. Его глаза расширились от осознания. Он понял, что я позволила ему это. Что я не оттолкнула.

— Черт возьми, Эветта, — прошептал он, и в его голосе прозвучало не только раздражение, но и восхищение.

— Уже ближе, — выдохнула я.

В этот момент с крыльца донесся возмущенный скрип. Дом напоминал о себе. О том, что мы стоим на пороге, а не в уединенной роще.

Каэлен отступил на шаг, и завеса снова упала между нами. Но теперь в ней была дыра. И через нее было видно слишком многое.

— Кажется, твой дом ревнует, — произнес он, и в его глазах снова появился знакомый огонек насмешки.

— У него есть на то причины, — я повернулась и пошла к дому, чувствуя, как жар разливается по щекам. — И не смей улыбаться. Иди помоги мне растолочь эти травы. Раз уж ты здесь, можешь быть полезным.

— Как скажешь, хозяйка, — его голос донесся сзади, и я услышала в нем новую, непривычную мягкость.

И поняла, что игра становится все опаснее. Потому что мне начинало нравиться, как он произносит слово «хозяйка».

Вечер застал нас в гостиной. Я устроилась в своем кресле с книгой, которую не читала, а он сидел напротив, чистя яблоко небольшим ножом, который нашел бог знает где. Движения его рук были точными, выверенными. Привыкший к оружию, даже за таким мирным занятием.

Тишина между нами была особого свойства — не неловкая, а насыщенная, как воздух перед грозой. Мы оба избегали смотреть друг на друга, и от этого каждый взгляд, брошенный украдкой, становился еще весомее.

Нож в его руках замер. Он не поднимая глаз спросил:

— Ты всегда была одна здесь?

Вопрос застал врасплох. Не своей прямотой, а тем, что прозвучал без привычной доли подозрения. С простым, почти человеческим любопытством.

— Не всегда, — ответила я, откладывая книгу. — Но последнее время — да. Это… осознанный выбор.

— Почему? — он наконец поднял на меня взгляд. В свете камина его глаза казались темнее, почти черными.

— Потому что люди утомительны. Они либо боятся тебя, либо хотят что-то от тебя получить. Иногда и то, и другое одновременно. — Я мотнула головой в его сторону. — Взять хотя бы тебя. Ты до сих пор не решил, бояться меня или попытаться мной воспользоваться.

Он отрезал тонкий ломтик яблока, поднес его ко рту, но не стал есть.

— Есть третий вариант.

— И какой же? — я приподняла бровь.

— Попытаться понять.

Я рассмеялась, коротко и беззвучно.

— О, это самый опасный путь, милый Каэлен. Понять — значит принять. А принять — значит позволить войти в свою жизнь. А я свою жизнь очень тщательно обустраивала. И, должен признать, без лишних гостей.

— Да уж, вижу, — он обвел взглядом комнату, и в его голосе прозвучала та самая мягкость, что смущала меня днем. — Обустроила с размахом. Целая библиотека на мертвых языках. Запасы трав, которых нет в самых полных гербариях Садириз. И дом, который дышит. Буквально.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он был куда наблюдательнее, чем я предполагала.

— Ты очень внимателен для человека, который должен быть благодарен за свое спасение и помалкивать.