Весть примчалась с наступлением сумерек, холодная и неумолимая, как имперский курьер. Парадиз активизировался. Не просто шпионы или отравленный мед — настоящая армия, собиравшаяся у границ. Цитадель фанатиков пробудилась, и ее взгляд был устремлен на нас.

Император Кассиан, получив донесение, превратился в живое воплощение бури. Его приказы рубили воздух, как клинки.

— Каэлен. Со мной. Немедленно.

Он даже не взглянул в нашу сторону. В его мире, мире стратегий и войн, не было места ведьмам и девочкам, пусть даже именно они были причиной всей этой суматохи. Каэлен встретился со мной взглядом — короткий, емкий взгляд, в котором было всё: тревога, предчувствие разлуки и то невысказанное, что висело между нами с того поцелуя. Затем он кивнул, его лицо застыло в привычной маске солдата, и он последовал за отцом. Резиденция погрузилась в гулкую, напряженную тишину, нарушаемую лишь мерными шагами стражи.

Я нашла их в зимнем саду. Ирида, невозмутимая, как всегда, дорисовывала магическим росчерком на лепестке орхидеи забавную улыбку. Аэлина сидела рядом, обняв колени, и смотрела в стеклянную стену, за которой сгущались сумерки.

— Ну что ж, — Ирида отложила цветок. — Похоже, мужчины опять собираются пошуметь саблями и покричать. Утомительно. И как всегда, некстати. Я как раз нашла здесь один восхитительный сорт чая.

— Мама, — я села рядом с дочерью, чувствуя тяжесть в груди. — Положение серьезное. Армия Парадиза — это не шутки.

— Армии, дорогая, — она взмахнула рукой, — имеют дурную привычку топтать ногами то, что можно было бы просто обойти. Зачем сражаться с муравейником, если можно просто перешагнуть через него?

Она посмотрела на меня, и в ее глазах вспыхнули те самые искры, что помнят драконов и сотрясения миров.

— У нас есть выход. Мы уходим. Сейчас же. Пока эти… солдатики… меряются силами, мы будем пить тот самый чай в моем саду, в мире, где нет ни Парадиза, ни Садириза, ни этих вечных сквозняков.

Мое сердце екнуло. Бегство. Быстрое, чистое решение. Спасение для Аэлины. Именно так всегда поступал наш род. Уходили в тень, пережидали бурю, сохраняя свою сущность нетронутой. Это было разумно. Это было правильно.

— Она права, солнышко, — я мягко обняла Аэлину. — Мы можем уйти туда, где тебе ничего не будет угрожать. Это ненадолго.

Аэлина повернула ко мне свое серьезное личико. Ее зеленые глаза, мои глаза, смотрели на меня без тени сомнения.

— Нет, — тихо, но четко сказала она.

Ирида замерла с полуулыбкой на губах. Я почувствовала, как у меня перехватило дыхание.

— Что… нет, милая? — переспросила мама, прищурившись.

— Я никуда не уйду, — повторила Аэлина. — Мы не можем уходить. А то папа будет один. Он останется тут, где все страшное, и будет грустить. А я не хочу, чтобы он грустил.

Тишина повисла в воздухе, густая и ошеломляющая. Я смотрела на свою дочь, на это хрупкое существо, которое вдруг выросло в нечто большее, чем просто ребенок. Она была не просто моей дочерью, дочерью моего рода. Она была его дочерью. И в ее душе жила верность, чуждая всем нашим многовековым традициям бегства.

Ирида медленно опустила свою невидимую кисть. Ее взгляд, всегда полный насмешки и превосходства, стал пристальным и… заинтересованным.

— Ну что ж, — произнесла она наконец, и в ее голосе прозвучало нечто новое — уважение. — Кажется, в нашем роду завелась новая традиция. Цепляться за тех, кто, по идее, должен быть временным явлением.

Я не могла вымолвить ни слова. План, такой ясный и логичный, разбился о простые слова ребенка. Мы не можем уйти, потому что папа будет грустить. В этой детской логике было больше правды, чем во всех наших взрослых рассуждениях о безопасности и традициях.

Аэлина стала нашим якорем. Она приковала нас к этому месту, к этому человеку, к этой надвигающейся войне. Не силой, не магией, а простым, безжалостным детским «не хочу, чтобы он грустил».

Ирида вздохнула, но в ее вздохе слышалось скорее восхищение, чем раздражение.

— Что ж, раз мы остаемся… — она окинула взглядом сад, и ее глаза сузились. — … значит, придется сделать эту крепость чуть более… гостеприимной. На всякий случай.

Она встала, и по ее позе было видно — ленивая затворница исчезла. На ее месте стояла древняя ведьма, готовящаяся к бою. Аэлина посмотрела на меня, и в ее взгляде я увидела не страх, а решимость.

Наш побег был отменен. Мы оставались. Ради него. И, глядя в глаза своей дочери, я понимала — другого выбора у нас и не было.

— Раз уж мы решили остаться и поучаствовать в этом маленьком провинциальном противостоянии, не будем делать это скучно. И уж точно не в этих унылых интерьерах.