— Шесть, и я попрошу русалок не пугать твоих сомов в полнолуние.

Водяной тяжело вздохнул, смиряясь с суровой необходимостью.

— По рукам. Шесть блестяшек. И чтоб без русалок!

Следующим был Леший. Я нашла его в самой чаще, где деревья сплетались так плотно, что едва пропускали свет. Он дремал, стоя, слившись со стволом старого дуба. Его борода из мха и лишайников медленно поднималась и опускалась в такт дыханию.

Я подождала, скрестив руки. Минуту. Две. Затем кашлянула.

Один его глаз, похожий на сучок, медленно приоткрылся.

— Шумишь, — проскрипел он безразличным голосом.

— В твоем лесу шумят чужие, дедуля. Люди с пилами и огнем.

Второй глаз открылся. В нем вспыхнула зеленая искра.

— Мои деревья жалуются, — произнес Леший. — Корням больно от их железа. Птицы гнезд не вьют. Шумят.

— Я могу заставить их уйти, — сказала я. — Но мне нужно знать, где они.

Леший медленно, с хрустом, повернул голову.

— А ты… не сожжешь лес? Как в прошлый раз, когда приходили чужие?

— Постараюсь обойтись без пожаров, — пообещала я. — Только тихо.

Он долго смотрел на меня, и казалось, будто сам лес затаил дыхание, ожидая его вердикта.

— Вороны будут тебе глазами, — наконец изрек он. — А корни — ушами. Но… — он поднял корявую руку. — Плата. Годовой покой. Никаких дровосеков. Никаких грибников с их криками. Никаких заблудившихся детей, которых ты потом заставляешь меня наводить на тропу.

Я улыбнулась. Это было даже проще, чем я ожидала.

— Договорились. Год полной тишины. С моей стороны.

Когда я возвращалась домой, по лесу уже поползла сеть невидимых нитей. Сомы Водяного отмечали броды. Вороны Лешего кружили над чужими лагерями. Даже кикиморы, подслушав разговор, вызвались следить за опушками — за плату в виде лишнего медного таза и двойной порции соли.

Я шла и чувствовала, как лес оживает вокруг меня, превращаясь в огромный, бдительный организм. И я была его сердцем. Его волей.

Они думали, что охотятся на одинокую ведьму. Они не знали, что объявили войну самому лесу. И у леса, должен сказать, было прекрасное чувство юмора. Особенно когда дело доходило до непрошеных гостей.

Сеть моих осведомителей работала безотказно. Ворон Лешего донес о новом лагере у Старой Сосны. Я шла туда, невидимая в складках пространства, и с удивлением ловила себя на том, что ищу в очертаниях деревьев… его профиль.

«Ты всегда так тихо ходишь?» — его голос, приглушенный смехом, отзывался в памяти. Мы возвращались с болот, и он шел за мной, повторяя мои движения с грацией хищника.

Я заставила себя сосредоточиться. Лагерь. Пятеро человек. Они сидели у костра, разбирая карту. Я прислушалась.

— … никаких следов. Как сквозь землю провалился.

— Инквизитор не верит в провалы. Говорит, тут должна быть ведьма. Та самая, что отправила на дно отряд брата Геннадия.

— Бред. Какая ведьма? Лешие, кикиморы… Выдумки деревенских.

Я смотрела на них, и вдруг представила, что сказал бы Каэлен. «Непрофессионалы. Шумят, как на пикнике. Мои новобранцы и те лучше».

Его образ возникал передо мной таким ясным, что, казалось, стоит протянуть руку — и коснешься шершавой ткани его рубахи. Я помнила тепло его ладони на моей талии. Тот миг у водопада, когда время остановилось…

«Эветта, — шептал он, прижимаясь губами к моему плечу. — Что ты со мной делаешь?»

А что он сделал со мной? Почему даже сейчас, когда каждая клеточка должна быть сосредоточена на опасности, я чувствую пустоту там, где должно быть лишь холодное спокойствие?

Я встряхнула головой, отгоняя призраки. Эти люди были угрозой. С ними нужно было разобраться. Но не так, как в прошлый раз. Слишком много шума привлекли те исчезновения.

Я сделала легкое движение рукой, и ветка над костром с треском обломилась, посыпав искры на карту и плащи солдат. Они вскочили с проклятиями.

— Проклятое место! — заворчал один, сбивая пламя с рукава.

— Ветра нет, а ветка падает…

— Я говорил, тут нечисто!

Я улыбнулась в своем укрытии. Это было только начало.

Всю ночь я не давала им спать. То камни с шумом катились по склону, то в кустах раздавались жуткие шепоты — это кикиморы отрабатывали свою долю соли. К утру солдаты были бледны и нервны.

— Я больше не могу, — сказал самый молодой, его руки дрожали. — Это место проклято. Мы все умрем тут.

Они свернули лагерь и ушли до восхода солнца. Я наблюдала, как они удаляются, и чувствовала странную пустоту. Да, я защитила свои владения. Но в тишине, что воцарилась после их ухода, не было победы. Было лишь одиночество.

Я вернулась домой. Дом встретил меня тихим, укоризненным гулом. Он чувствовал мое смятение.

— Знаю, — пробормотала я, снимая плащ. — Я знаю.