И тогда он появился. Сначала — как тень, скользящая по склонам пиков. Затем обрел форму. Огромные крылья, способные укрыть полнеба. Чешуя, темная, как ночное небо в безлунную ночь, с отсветами давно угасших звезд. Дракон. Не чудовище. Сама стихия, обретшая плоть.

Он опустился на плато с грацией, невероятной для его размера. Его крылья сложились, и золотые глаза, полные бездонной мудрости, уставились на меня.

«Эветта.» — Имя прозвучало в моем сознании, как удар колокола. «Твой зов услышан. Чего ты желаешь?»

— Мне нужны твои крылья, Хранитель Вершин. Мне нужно туда, — я указала за горы, туда, где чуяла Цитадель. — Они похитили мое дитя. Ярость моя будет твоим пламенем, если ты поможешь мне.

Его взгляд скользнул в указанном направлении. Он почуял слабый, но гордый свет Аэлины.

«Они посмели тронуть дитя древней крови.» — в его «голосе» прозвучало холодное презрение. «Муравьи, играющие с силами, которых не понимают.»

Он опустил крыло, создав гигантский трап из чешуи и живой плоти.

— Садись, наследница Лунденс. Покажем им, что небеса помнят наши договоры.

Я ступила на его спину. Чешуя была твердой и теплой. Я вцепилась в гребень, и он взмыл в небо.

Ветер, что на земле был лишь холодным порывом, здесь, в вышине, ревел, вырываясь из-под могучих крыльев. Мы набирали высоту, уходя в разреженный воздух, где не действовали чары Парадиза. Цитадель внизу казалась игрушечной, а горы — лишь морщинами на лике земли.

Мы летели. Прямо, через горные хребты, через саму высь. Я прижалась к его горячей спине, и впервые за время этой погони дочь показалась мне не просто далекой целью, а близкой, почти достижимой.

Я летела к ней. На спине у древней силы, с яростью матери в сердце. И ничто — ни горы, ни чары, ни целая империя — не могло меня остановить.

Ветер выл в ушах ледяным воем, но жар, исходящий от чешуи дракона, согревал меня. Мы летели над горами, и Цитадель Парадиза, эта неприступная твердыня, теперь лежала внизу, как раздавленный скорпион. С высоты я видела крошечные фигурки, метавшиеся по стенам, подобно потревоженным муравьям. Они поднимали баллисты, пытались строить магические щиты. Жалкие попытки.

«Готовься, дочь Лунденс,» — громоподобный голос пророкотал в моем сознании. «Мы проложим путь через их крышу.»

Я лишь сильнее вцепилась в гребень на его шее. Моя собственная магия, долго сдерживаемая враждебными землями, теперь бушевала во мне, готовая вырваться наружу. Я видела ту самую башню, где пульсировали два родных сердца — одно испуганное и яркое, другое — яростное и знакомое.

Дракон сложил крылья и ринулся вниз. Падение было стремительным, оглушительным. Воздух свистел, рвался. Снизу навстречу нам потянулись жалкие нити магии и тяжелые болты баллист. Они не долетали, сгорая в ауре моей ярости и мощи древнего существа.

Мы не стали приземляться. Мы протаранили крышу северной башни.

Древесина, камень и магические укрепления разлетелись в щепки с оглушительным ревом. Обломки и пыль взметнулись к небу. Дракон, могучий и неумолимый, встал на обломках, заполнив собой половину разрушенного зала. Его рык, полный древней мощи, заставил содрогнуться самые камни Цитадели.

В облаке пыли и щебня я соскользнула с его спины. И увидела их.

Каэлен, стоящий на колене, с окровавленным мечом в руке. За его спиной, прижавшись к стене, — моя Аэлина. Целая. Невредимая. Ее глаза, широко раскрытые от ужаса и изумления, встретились с моими.

Время остановилось.

Я шагнула вперед, обходя тело одного из инквизиторов. Пыль оседала, и в воцарившейся тишине был слышен только тяжелый, подобный работе кузнечных мехов, вздох дракона за моей спиной.

— Мама! — сорвавшийся, тоненький голосок Аэлины прорезал тишину.

Это было всё, что мне было нужно. Всё, ради чего я шла, ради чего призвала древнюю силу и обрушила крышу вражеской цитадели.

Я не смотрела на Каэлена. Весь мой мир сузился до ее вытянутых ко мне рук. Я подошла и, превозмогая дрожь в коленях, опустилась перед ней, охватив ее хрупкие плечи.

— Я здесь, солнышко. Я здесь.

Она вжалась в меня, и ее мелкая дрожь отозвалась во мне эхом. Я прижала ее к себе, вдыхая запах ее волос, чувствуя под пальцами живое биение ее сердца. Ярость, что несла меня сюда, начала медленно отступать, оставляя после себя лишь ледяное, безраздельное облегчение.

И только тогда я подняла взгляд на Каэлена.

Он смотрел на нас. Его лицо было бледным, в глазах — смесь шока, усталости и чего-то еще, слишком сложного, чтобы разобрать сейчас. На его щеке алела свежая кровь.

Мы были в эпицентре разрушенной вражеской крепости, на нас смотрело древнее чудовище, а снаружи доносились крики и звон оружия — его люди, должно быть, пробивались к нам. Но в этой комнате, среди обломков, на несколько мгновений воцарилась хрупкая, невероятная тишина.