Она начала перевязывать рану, туго затягивая чистую ткань. Я ощущал каждое движение её рук — уверенное и в то же время непривычно мягкое.

— Почему ты никогда не говоришь, когда тебе плохо? — спросила Эвелин, не поднимая головы.

— Потому что обычно это ничего не меняет. В моём мире жалоба не останавливает клинок, не затягивает дыры в доспехе и не утоляет волю Бога.

Она остановилась на секунду, замирая с бинтом в руках.

— Иногда меняет.

Я посмотрел на неё сверху вниз. В закатном свете из окна её лицо казалось высеченным из слоновой кости.

— Например?

Она завязала узел на свежей повязке и наконец подняла на меня глаза. В них была только странная, колючая решимость.

— Например, кто-то может помочь. Тебе не обязательно нести всё в одиночку.

Я несколько секунд молчал, переваривая эту простую и совершенно чуждую Ордену мысль.

— Ты всё равно помогла бы, — произнёс я наконец. — Разве нет?

— Конечно.

— Тогда зачем говорить? Лишние слова только тратят воздух.

Она покачала головой, глядя на меня так, будто не знала, смеяться ей сейчас или окончательно разозлиться. Я почувствовал её искреннее изумление.

— Ты действительно самый упрямый из всех, кого я встречала, — выдохнула она.

— Возможно. Это помогает выживать.

Она закончила перевязку и аккуратно убрала руки, боясь причинить лишнюю боль случайным касанием.

— Теперь отдыхай. Это не просьба.

Я поудобнее опёрся спиной о кладку. Камень приятно холодил разгоряченную спину.

— Несколько минут. Мне нужно просмотреть те свитки в углу...

— Нет.

— Что значит «нет»? — я попытался нахмуриться, но веки стали предательски тяжёлыми.

— Это значит, что ты не встанешь, пока не перестанешь выглядеть так, будто сейчас упадёшь и больше не поднимешься.

— Я не выгляжу так. Ты даже не видишь...

Она снова тихо усмехнулась, перебивая меня:

— Ты выглядишь именно так. Даже твоя маска не может скрыть, как ты осунулся.

Я хотел возразить. Хотел напомнить ей об уставе, о врагах в лесу, о том, что время — наш беспощадный противник. Но в этот раз слова застряли в горле. Я просто закрыл глаза, слушая тихий шелест страниц, которыми она снова занялась.

Впервые за бесконечно долгие недели я позволил себе роскошь просто дышать. Перестал ждать выпада, отсчитывать секунды до столкновения, планировать отход. В этом месте, пропитанном запахом старой бумаги и надежды, воцарились краткие мгновения покоя.

Пришлось долго сидеть на полу между полками, в окружении раскрытых фолиантов и свитков. В Хранилище воцарилось абсолютное безмолвие: слышались лишь мягкий шорох страниц и редкий треск старого дерева в стенах. Пыль висела в воздухе тонкой дымкой, подсвеченная узкими лучами, пробивавшимися сквозь окна. Запах бумаги и сухих трав отчётливо напоминал дом, где я когда-то жила с матерью.

Я открывала книгу за книгой. Большинство текстов были мне знакомы: ведьминские записи, рецепты зелий, тексты благословений и проклятий, старые символы, описания ритуалов. Такие книги я знала почти наизусть — мать учила меня именно этому ремеслу. Но довольно быстро я заметила, что среди них лежат и иные записи.

Почерк был аккуратным и строгим. Страницы исписаны не заклинаниями и символами, а длинными рассуждениями и схемами. Рисунки из кругов, стрелок и линий казались попыткой объяснить механику невидимого.

Я нахмурилась и перелистнула несколько страниц, стараясь не повредить хрупкий пергамент. Вверху стояло имя: Ноа.

Пальцы медленно прошлись по бумаге, ощущая шершавость старых чернил.

— Мужчина... — тихо пробормотала я.

В моё время магией такого рода всегда занимались исключительно женщины. Ведьмы передавали знания дочерям, ученицам, сёстрам. Мужчины встречались среди магов, но редко занимались тем, чем занимались ведьмы. Это был закрытый круг, сплетенный из женских голосов и лунного света. Этот «Ноа» явно не вписывался в каноны.

Текст начинался с рассуждения, заставившего меня замереть:

«Люди называют магию чудом, но это ошибка. Это такой же природный процесс, как течение реки или движение ветра. Разница лишь в том, что большинство не умеет наблюдать за ним».