— Тебе нужно отдохнуть, — сказала я, не выдержав. Мой голос прозвучал слишком громко в застывшем воздухе зала.

Он поднял на меня взгляд из-под маски.

— Я и так отдыхаю.

— Нет. Ты стоишь.

— Иногда полезно менять положение.

— Каин.

Он тихо вздохнул, но всё-таки присел. Однако прошло совсем немного времени — и я снова почувствовала, как он поднимается, как натягиваются его мышцы и как новая волна от раны пульсирует в такт его шагам.

На третий день мягкость исчезла. Когда упрямство Каина в очередной раз взяло верх над здравым смыслом, я просто подошла, вытащила книгу из его рук и закрыла её.

Он посмотрел на меня, и в его эмоциях мелькнуло недоумение.

— Я читал.

— Ты будешь истекать кровью, — отрезала я.

— Это преувеличение.

— Нет.

Я с силой положила тяжёлый том на стол и указала на стул.

— Ты должен восстановиться.

Он не двинулся с места, застыв изваянием.

— Мы не знаем, сколько у нас времени, — сказал он тихо. — Эти записи могут быть единственными уцелевшими. Каждая минута, которую я трачу на отдых, может стоить нам ответов.

— А если ты помрёшь прямо здесь, среди этих полок? — спросила я, подшагнув ближе. — Что тогда?

— Тогда ты продолжишь, — ответил он так просто, будто это был единственный логичный исход.

— И как я вернусь назад?

— Я не при смерти. Мысли не дают сидеть на месте. У меня есть долг.

— Каин.

Я сжала пальцы так, что заболели суставы.

— Ты ранен. По-настоящему.

— Я знаю.

— И если ты доведёшь себя до состояния, когда не сможешь идти, когда твои ноги просто откажут — мы оба здесь застрянем. И тогда все эти знания не будут стоить ничего, потому что они никогда не покинут этих стен.

Он некоторое время смотрел на меня, взвешивая мои слова на своих внутренних весах. Видимо, довод о «застрявших знаниях» подействовал на него сильнее, чем забота о собственной жизни. Потом он всё-таки сел.

Я молча взяла свежую ткань и начала менять повязку на его боку. Кровь уже снова пропитала бинты — его постоянные движения не давали ране затянуться. Когда старая ткань была снята, Каин едва заметно напрягся.

— Больно? — спросила я, хотя и так знала ответ.

— Терпимо.

— Это значит «да», — вздохнула я.

В зале было слышно только наше дыхание. Его сосредоточенность ощущалась физически: он пытался загнать боль в дальний угол сознания, выстроить вокруг неё стену. Но связь была сильнее. Она объединяла нас, и я видела, как сложно ему даётся каждый дюйм этой дисциплины.

— Ты должен отдыхать, — повторила я тихо в очередной раз.

— Я отдыхаю.

— Нет. Ты ждёшь момента, когда снова сможешь встать и притвориться, что сделан из железа.

Он чуть усмехнулся, и это заставило меня на мгновение забыть о ране.

— Ты слишком хорошо меня читаешь.

Я на секунду замерла, глядя на свои руки, испачканные его кровью.

— Не я.

Его состояние ощущалось так же ясно, как собственное: эта глухая пульсация в боку, тяжесть в плечах и нежелание признавать собственную хрупкость.

Я завязала свежую повязку и откинулась назад, вытирая руки.

— Если ты снова поднимешься через пять минут, — сказала я, глядя ему прямо в глазницы маски и пытаясь выискать зрачки, — я привяжу тебя к этому стулу. Я нашла заговоренные ленты.

— Это было бы интригующе, — отозвался он с неожиданной искрой юмора.

— Идиот.

Он снова тихо усмехнулся — пожалуй, это был самый человечный звук с начала нашего пути.

Следующие часы прошли спокойно. Я вернулась к книгам, а он всё-таки остался сидеть, неспешно просматривая те записи, которые я приносила ему со стеллажей. Казалось, покой Хранилища наконец начал лечить и его.

На четвёртый день я наткнулась на длинный деревянный ящик у дальней стены. Внутри лежали старые карты. Бумага пожелтела и стала ломкой, края местами превратились в пыль, но рисунки всё ещё были удивительно чёткими. Большинство из них показывали старые границы и забытые убежища.

Я разворачивала их одну за другой, пока не нашла ту самую.

— Каин.

Он поднял голову от свитка.