Он немного повернул голову и посмотрел на меня. В его взгляде больше не осталось той ледяной, непроницаемой решимости Жнеца, которую он носил как броню. Там была смертельная усталость... и что-то гораздо более глубокое, тёплое, что пугало и притягивало одновременно.

— Тогда стоит это запомнить, — сказал он тихо. — Каждую секунду. Потому что завтра мир может снова вспомнить о нас.

Мы сидели на пороге нашего временного рая — ведьма, каратель и маленький ученик Смерти. Окружающий мир затаил дыхание, давая нам право на эту украденную у судьбы близость.

За годы службы в Ордене я привык, что затишье — это лишь замах перед ударом. Но здесь, в маленьком доме на окраине, я впервые позволил себе опустить щиты. Не полностью. Жнец во мне никогда не спал, но он затаился, давая место чему-то другому.

В тот вечер я вернулся из чащи позже обычного. Солнце уже коснулось горизонта, заливая сад густым оранжевым светом. Эвелин сидела на невысоком заборе, поджав под себя ноги. В её руках была одна из книг, но она не читала — она смотрела на меня.

Я подошел ближе, бросив туши кролей у порога. Мои руки были в крови, на щеке — след от хлестнувшей ветки.

— Опять изображаешь сурового добытчика? — негромко спросила она, и в её голосе проскользнула та самая знакомая искорка. — Скоро вся деревня будет думать, что ты питаешься исключительно сырым мясом и врагами Храма.

— Пусть думают. — Я стянул перчатки, чувствуя, как мышцы гудят от долгой «прогулки».

Внутри постоянно рокотала тревога, которая усиливалась, если я пользовался Пустотой. Её глушила либо Эвелин, либо охота. Молитвы больше не приносили покоя, а Эви была слишком глубоко погружена в книги. Так что... лес оставался последним вариантом.

— Страх — отличная замена высокому забору. По крайней мере, они не лезут к тебе с расспросами о конце света, пока я в лесу.

Я остановился прямо перед ней. Эвелин спрыгнула с забора. Она не отстранилась от запаха хвои и крови. Напротив, она протянула руку и коротким, мимолётным движением стерла полоску грязи с моего подбородка.

— Знаешь, Каин... — она замолчала, всматриваясь в моё лицо. — Ты стал другим.

— Постарел на десять лет за эти три недели? — я попытался вернуть нашу привычную манеру общения, но голос прозвучал неожиданно хрипло.

— Нет. Стал спокойнее. Почти перестал язвить. Раньше каждое твоё слово было как зазубренная стрела, а теперь... — она улыбнулась. — Теперь ты больше похож на человека, чем на символ Смерти. Даже глаза не такие ледяные.

Я криво улыбнулся, хотя внутри что-то дрогнуло.

— Просто у меня нет зрителей, перед которыми нужно держать марку. Марек и братья далеко, Короли ещё дальше. Осталась только ты. А тебя сложно впечатлить оскалом.

— Неправда, — возразила она, подходя ещё на шаг. — Меня впечатляет то, что под ним.

Она коснулась моей груди, прямо над сердцем. Через связь я почувствовал её нежность — она была похожа на глубокий вдох после долгого бега. В моей жизни нежность всегда была слабостью, брешью в броне. Но рядом с ней эта брешь казалась единственным местом, где я действительно жил.

— Ты слишком много думаешь, — прошептала она, приподнимаясь на цыпочки.

Я перехватил её за талию, притягивая к себе. Мои пальцы запутались в её волосах, всё ещё хранивших запах трав.

— Долг такой — думать. Чтобы мы оба остались живы.

— Сегодня — забудь. Хотя бы на этот час. Позволь себе просто быть здесь. Со мной.

Я вздохнул, сдаваясь. Моё сопротивление рушилось каждый раз, когда она так смотрела на меня. Я наклонился и коснулся её губ — сначала осторожно, боясь разрушить это хрупкое мгновение мира, а затем глубже и отчаяннее. Она стала моим единственным домом в мире, который готовился сгореть.

Мы долго стояли так, пока последние лучи солнца не скрылись за деревьями, и только прохладный ветер напомнил нам, что ночь уже близко.

— И всё же, — прошептал я ей в макушку, не выпуская из объятий, — ты всё ещё невыносимая Ведьма.

— А ты — невыносимый Жнец, — тихо рассмеялась она, прижимаясь ко мне сильнее. — Мы идеальная пара для этого гибнущего мира.

С того вечера на крыльце время потекло иначе. Оно больше не измерялось переходами от одной кровавой сечи к другой — теперь его отсчитывали страницы, переведённые Эвелин за день, и гулкие удары тренировочного клинка Лео о старый дуб на заднем дворе.