И тогда память прорывает плотину.

Дом. Маленький, пахнущий сушёными травами и уютом. Скрип половиц, который я узнала бы из тысячи. И спокойный, как глубокое озеро, голос матери.

— Слушай не слова, Эвелин. Слушай душу.

Я вижу её руки на страницах старой книги. Пальцы проводят по символам, которые тогда казались мне просто красивыми узорами.

— Благословение — это не просто заклинание, дочка. Это просьба. Ты ищешь искру в человеке и раздуваешь её.

— А проклятие? — спросила я тогда.

Она посмотрела на меня, и в её глазах отразилось пламя свечи.

— Проклятие — это тоже путь. Просто на нём нет света.

Она учила меня не только просить. Она давала мне в руки металл. Короткий клинок, тяжёлый и холодный.

— Люди боятся того, чего не понимают, Эвелин. Бей точно, если придётся. Потому что однажды они придут.

И они пришли. Ночь, ставшая белой от факелов. Треск ломающейся двери. Белые плащи с чёрными крестами — Инквизиция. Я помню вкус крови во рту, когда меня повалили на пол. Помню лицо соседа в толпе — того самого, которому мать лечила сына от лихорадки. Он не смотрел на меня.

— Ведьма, — сказал человек в чёрном, глядя на меня как на зачумлённое животное. — Тебя нельзя просто сжечь. Твой дар должен показательно сгнить вместе с тобой.

Меня долго вели сквозь мрак и сырость, пока не бросили на Печать. Я помню, как магия инквизиторов вгрызалась в мои вены, сковывая не тело, а саму суть. Холод камня под спиной и последние слова, ставшие моим миром:

— Пусть она замолчит навсегда.

Воспоминание обрывается, оставляя во рту привкус пепла. Я снова здесь. В настоящем. Меня снова несут, но... что-то не так. Магия, которая вибрирует вокруг... она другая. В ней нет фанатичного жара инквизиции. В ней вообще нет жизни. Она не давит на меня, она просто... есть.

Последняя мысль успела оформиться в сознании, прежде чем я снова провалилась в забытье: это не инквизиторы.

Обратный путь дался нам легче. Одержимые словно испарились. Возможно, их притягивала сама агония Печати, а теперь, когда источник силы исчез, мертвецы потеряли интерес к этому уровню.

Когда мы выбрались на поверхность, ночь в Миридане уже начала сдаваться. Серое, пыльное небо медленно светлело над руинами монастыря, окрашивая остатки стен в холодный свинец. Лошади встретили нас тихим ржанием.

Я на секунду задержался у провала в земле. Сколько десятилетий эта дыра хранила в себе живую душу? И сколько ещё таких «шкатулок» разбросано по континенту?

— В Храм? — Люциан уже был в седле.

— В Храм, — подтвердил я. У нас не было времени наслаждаться идиллией мириданских полей.

Храм Жнецов появился перед нами из предрассветного марева — мрачный монолит среди каменистых холмов. Он не имел ничего общего с вычурными соборами Элларии или глиняными домами Асадаля. Люди строят подобное свету, пытаясь докричаться до небес. Мы строим их тишине.

Чёрный, гладкий камень стен напоминал застывшую смолу. Никаких знамён и лепнины, были только узкие, как бойницы, окна, из которых сочился мёртвенно-голубой свет.

Тяжёлые створки ворот начали расходиться ещё до того, как мы спешились. Нас ждали. На ступенях застыли десятки фигур в чёрной броне и масках-черепах, неподвижные, как изваяния, они казались частью самой архитектуры.

Из их рядов вышел один — высокий, костлявый, чей плащ шелестел по камню подобно змеиной чешуе. Архижнец Марек.

— Вы нашли её, — это не было вопросом. Его голос, казалось, исходил из самих стен Храма.

Рэйгар бережно переложил ведьму на приготовленные носилки.

— Жива, — коротко бросил он.

Марек долго смотрел на иссохшую женщину. Его взгляд был тяжёлым, как могильная плита. Затем он перевёл взор на меня.

— Ты уверен, Каин?

— Да, — ответил я, чувствуя, как маска на моём лице резонирует с холодом Храма.

— Тогда начинаем. У нас слишком мало времени, чтобы ждать, пока она соизволит проснуться сама.

Внутри Храм всегда казался ещё масштабнее, чем снаружи. Главный зал уходил ввысь на десятки метров, где каменные колонны терялись в абсолютной темноте. Между ними на массивных цепях застыли чаши, в которых дрожало пламя. Но этот огонь не дарил тепла, и его свет не разгонял мрак, а лишь подчёркивал его плотность.