Она шагнула ещё ближе, вторгаясь в моё личное пространство.

— Пока.

Я посмотрел на неё сверху вниз. Маска скрывала моё лицо, но я знал, что она видит мой взгляд.

— Мы не можем терять время, Ведьма. Мы здесь одни.

— А если ты потеряешь сознание? Это, по-твоему, будет экономия времени? Кто будет меня защищать, если ты свалишься здесь среди полок?

— Со мной такого не бывает, — криво усмехнулся я. — Жнецы не теряют сознание от таких пустяков.

Она несколько секунд смотрела на меня, гневно раздувая ноздри. Потом резко выдохнула, сдаваясь перед моим упрямством.

— Ты невозможный человек.

— Я Жнец.

— Это не оправдание!

— Для нас — вполне. Смерть или выполнение долга. Третьего не дано.

Эвелин покачала головой, глядя на меня с какой-то горькой жалостью, которая разозлила меня сильнее врага. А потом она сделала то, чего я совсем не ожидал: неожиданно схватила край моей накидки и резко потянула в сторону, заставляя меня сделать вынужденный шаг к стене.

— Сядь. Это приказ ведьмы, чьё Хранилище ты сейчас топчешь. Сядь, Каин.

Я хотел возразить, но в этот момент резкая боль в боку вспыхнула с такой силой, что мир на мгновение подернулся пеленой. Видимо, это отразилось на моей позе, потому что я почувствовал, как по связи прошла волна её понимания.

— Вот именно, — тихо сказала она.

Я медленно, чувствуя каждый позвонок, опустился на край старой деревянной скамьи, и дерево скрипнуло подо мной. Я сбросил накидку, и некоторое время Эвелин просто молча смотрела на мою рану, вернее, на то, как кровь под броней пропитала старую повязку и рубаху. Не считая седла, мы редко приближались друг к другу, из-за чего её внимание было непривычным.

— Сколько времени она так? — спросила она, не поднимая глаз.

— Со вчера.

— Со вчера?! — Эвелин резко подняла на меня глаза. В них плескалось море бешенства и ужаса. — И ты всё это время делал вид, что всё нормально?

— Мы должны были уйти от того места, — повторил я свою логику, казавшуюся единственно верной. — Оставаться там означало кормить падальщиков.

— А потом? — её голос дрогнул. — Почему ты не сказал утром? Или вчера?

— Потом мы должны были найти Хранилище. Мы его нашли. Задача выполнена.

— Каин... — она медленно покачала головой. — Ты мог просто умереть по дороге. Тихо сползти из седла в траву.

— Это возможно, — я пожал плечами, и привычная фраза отозвалась новой вспышкой боли.

— Ты говоришь это так спокойно, — произнесла она почти шёпотом, и я почувствовал через узы, как её страх за меня смешивается с горьким непониманием нашего кодекса. Но если бы я умер — значит так суждено. Богу Смерти виднее. Если Ведьма должна отсюда выбраться — я буду жить.

Эвелин решительно опустилась на колени передо мной.

— Снимай свою дурацкую броню и рубаху.

Я молча рассеял доспехи и стянул с себя одежду. Эвелин наклонилась ближе, добираясь до повязки, наложенной в лесу. Развязав её, она прерывисто выдохнула.

— Да уж...

— Всё так плохо? — я попытался взглянуть вниз, но она надавила ладонью мне на плечо, удерживая на месте.

— Хуже, чем ты думаешь. Началось воспаление. Ты сгоришь от лихорадки через пару часов, если я ничего не сделаю.

Вскоре Эвелин принесла воду, чистую ткань и сушеные травы из своей сумки. Запахло чем-то резким, лекарственным — горькой полынью и хвоей.

— Сейчас будет неприятно, — предупредила она, разрывая старую, присохшую повязку.

— Я переживу.

Она осторожно промыла рану. Холодная вода обожгла кожу, и я непроизвольно стиснул зубы так, что челюсти заныли. Через связь ощущалось: она сопереживала мне так сильно, что её пальцы дрожали, касаясь рваных краев плоти. Это было странное, непривычное чувство, когда кто-то другой несет твою боль вместе с тобой.

— Вот видишь, — сказала она тихо, её тёплые пальцы на мгновение задержались на коже. — Всё-таки умеешь чувствовать боль.

— Иногда, — отозвался я, стараясь сохранить твердость в голосе.

— Иногда? — она коротко усмехнулась с явной усталостью. — Ты ведёшь себя так, будто тебя ничего не касается. Будто ты сделан из того же камня, что эти стены.

— Привычка.

— Плохая привычка, Жнец.