Кто это? Кузьмич? Пришел проверить заслонку? Или решил втихую попробовать «премиальный самогон», пока я не вижу?

— Эй! — крикнула я, стараясь придать голосу томную хрипотцу (чтобы смутить Кузьмича и заставить его убраться). — Кто там бродит? Заходи, не бойся! Я уже горячая!

Я хихикнула собственной шутке.

Ответа не последовало. Только шаги. Тяжелые, уверенные шаги, от которых скрипели половицы.

«Странно, — подумала я. — Кузьмич обычно шаркает».

И тут дверь в парилку распахнулась.

Резко. С грохотом.

Клубы пара рванули наружу, навстречу ночной прохладе мыловарни.

На пороге стояла высокая темная фигура в плаще.

И это точно был не батя.

На пороге стояла сама Смерть. В дорогом плаще, кожаных сапогах и с выражением лица, которым можно колоть орехи.

Граф Александр Волконский застыл в дверном проеме. Его глаза, привыкшие видеть ложь, сейчас видели кадр из фильма ужасов категории «Б».

Полумрак. Клубы густого пара. И женщина, с ног до головы покрытая чем-то густым, темно-красным и влажным.

— Магия крови? — его голос прозвучал не громко, но от этого стало еще страшнее. Рука в черной перчатке мгновенно легла на эфес шпаги (или что там носят инквизиторы под плащом). — Я знал. Ты приносишь жертвы, ведьма?

В первую секунду мне захотелось взвизгнуть, прикрыться тазиком и уйти под пол. Ситуация была патовая. Я — голая, липкая и похожа на жертву маньяка. Он — при полном параде, вооружен и очень опасен.

Любая нормальная крестьянка Варя уже валялась бы в ногах, моля о пощаде. Но во мне жила Виктория Ланская. А Виктория Ланская знала: если тебя застукали в неловкой ситуации, сделай вид, что так и было задумано.

Я медленно, с грацией пантеры, вымазанной в варенье, провела ладонью по бедру, размазывая густую красную массу.

— Жертвы? — переспросила я, и мой голос, усиленный акустикой бани, прозвучал бархатно и густо. — Исключительно во имя красоты, Ваше Сиятельство. И единственная пострадавшая здесь — вишня. Ну, и немного моей скромности, но её мы в расчет не берем.

Граф сделал шаг внутрь. Дверь за его спиной захлопнулась от сквозняка, отрезая нас от остального мира.

Мы остались вдвоем. В тесной, жаркой, полутемной коробке.

Он втянул носом воздух. Я видела, как дрогнули крылья его носа. Вместо металлического запаха крови его накрыло густым, сладким, дурманящим ароматом вишни, жженого сахара и корицы.

Его брови сошлись на переносице. Система «свой-чужой» в голове Инквизитора дала сбой. Глаза видели ритуал, нос чувствовал кондитерскую.

— Вишня? — переспросил он, и в его голосе лязгнуло недоверие пополам с растерянностью.

— Она самая, — подтвердила я.

Я стояла в позе Венеры Милосской, только с руками и в сахаре. Я не пыталась прикрыться. Наоборот, я расправила плечи, позволяя тусклому свету лучины играть на влажных изгибах тела.

«Так, Вика, — скомандовала я себе. — Это твой выход. У тебя нет одежды, нет оружия и нет адвоката. Зато у тебя есть грудь третьего размера, наглость и эффект неожиданности. Атакуем».

Граф попытался смотреть мне в глаза. Честно попытался. Но он был мужчиной. Его взгляд, как намагниченный, сполз ниже. На ключицы, где таяли кристаллы сахара. На ложбинку груди, по которой стекала рубиновая капля. На бедра.

Он сглотнул. Кадык дернулся.

— Что это за субстанция? — спросил он хрипло. — Я требую объяснений. Это… запрещенное зелье?

— Это «Грешная вишня», — промурлыкала я, делая крошечный шажок к нему. — Скраб для тела. Делает кожу мягкой, как шелк, и вкусной, как десерт. Хотите попробовать? Или сразу арестуете?

В тесной парилке этот шаг уничтожил остатки личного пространства. Я чувствовала жар, исходящий от печи, и холод, исходящий от него.

— Варвара, — предупредил он, но не отступил. — Ты играешь с огнем.

— Я играю с текстурами, Граф. — Я склонила голову набок, позволяя мокрой пряди волос упасть на плечо. — Вы ведь пришли не просто так? Вряд ли Инквизиция занимается ночными проверками бань. Вы пришли… спинку мне потереть?

Его глаза потемнели. В них вспыхнуло что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Это был не лед. Это был голубой огонь.