Я металась между ними, как медсестра в полевом госпитале. Мазала шеи, руки, плечи. Каждое прикосновение отзывалось во мне странной вибрацией. Я чувствовала, как чужая, злая, горячая магия Элеоноры шипит и гаснет под моими руками.

— Ну вот, — сказала я, вытирая руки о передник, когда последняя «пациентка» перестала ерзать. — Теперь баланс восстановлен. Огонь страсти и лед благоразумия.

— Чудеса… — пробормотала Авдотья Петровна, ощупывая себя. — И правда, не чешется. А тепло такое… приятное осталось внутри.

— Я беру! — заявила Матрена. — И трусы эти, жгучие, и мазь. Две банки мази! Мужа намажу, пусть тоже… взбодрится.

* * *

Через полчаса подвал опустел.

Мы сидели на полу, среди разбросанных лоскутков и пустых банок.

— Пронесло, — выдохнул Кузьмич, отхлебывая из фляжки.

— Барышня… — Жак посмотрел на меня странно. Он сидел в углу и теребил край своего шейного платка. — Я видел.

— Что ты видел, Жак? — устало спросила я.

— Когда вы мазали Матрену… У вас пальцы светились. Синим. Как у…

Он не договорил, но я поняла. Как у Графа.

— Тебе показалось, — отрезала я. — Это фосфор. Рыбы много ела.

Я встала и подошла к злополучному красному комплекту, который лежал на столе. Я коснулась ткани.

Она была холодной. Обычный атлас. Никакого жара. Никакой магии.

Я сжала ткань в кулаке.

— Элеонора, — прошептала я. — Ты хотела войны? Ты ее получишь. Ты думала, я испугаюсь и сбегу? Черта с два.

Я посмотрела на свои руки. Они были обычными. Никакого свечения. Но я помнила это ощущение. Ощущение власти над материей.

— Теперь я знаю, что у нее есть магия, — сказала я вслух. — И она не боится ее применять. А у меня есть… мята. И, кажется, кое-что еще.

Я повернулась к своим.

— Собираем вещи. Завтра мы идем к Графу. Но не как должники. А как потерпевшие. И как свидетели применения боевой магии против мирного населения. Посмотрим, как Ледяной Волк отреагирует на то, что его бывшая пытается поджарить его будущую… партнершу по бизнесу.

от лица Волконского

Комната, которую я снял в таверне «Кривой Гусь», была отвратительной. Здесь пахло кислым пивом, мышиным пометом и чужими грехами. Но у нее было одно неоспоримое достоинство: маленькое, засиженное мухами окно выходило прямо на ворота усадьбы Синицыных.

Я сидел в темноте, не зажигая свечи. На столе передо мной стоял графин с водой. Я коснулся его пальцами, и стекло покрылось морозным узором. Вода внутри мгновенно превратилась в лед, треснув с глухим звуком.

— Контроль, Александр, — процедил я сквозь зубы. — Ты теряешь контроль.

Я, Граф Волконский, высший маг Империи, человек, чьего имени боятся коррупционеры и темные колдуны, сидел в засаде, как ревнивый муж, и шпионил за дочерью спившегося мыловара.

Это было унизительно.

Но у меня не было выбора.

Я сунул руку под плащ, нащупывая пустующее место за поясом. Моя перчатка. Черная, из драконьей кожи, с защитными рунами. Она осталась там. В той проклятой бане, пропитанной запахом вишни и разврата.

Воспоминание ударило под дых. Я снова увидел ее: белая кожа, покрытая красными потеками, дерзкий взгляд и эта невыносимая, самоубийственная наглость.

«Граф, вы пришли спинку потереть?»

Я сжал кулак. Ледяная крошка посыпалась на стол.

Она украла государственное имущество. Она использовала запрещенные ингредиенты. Она… она свела с ума мою магию. Мой Лёд, который всегда был послушен, как дрессированный пес, рядом с ней превращался в неуправляемую стихию.

— Ведьма, — вынес я вердикт. — Латентная, необученная, дикая ведьма. Или шпионка, использующая алхимические афродизиаки. Я должен это доказать. И обезвредить.

За окном послышался шум колес.

Я прильнул к щели в ставнях.

К убогому забору Синицыных подъехала карета. Не простая повозка, а лакированный экипаж с гербом.

Из нее вышла женщина, закутанная в платок так, что видны были только глаза. Но я узнал эту походку. Авдотья Петровна, супруга нашего уважаемого Городничего.

Следом подкатила еще одна коляска. Матрена, жена Мясника.

— Что за собрание? — прошептал я.

Они ныряли в неприметную дверь подвала, оглядываясь по сторонам, словно заговорщики.