Стайка голубей, пролетавшая над водой, тоже попала под раздачу. Три птицы, превратившись в ледяные статуэтки, с глухим стуком упали на брусчатку. (К счастью, магия была нестабильной, через минуту они оттаяли и, возмущенно курлыкая, улетели, но эффект был произведен).

Граф сидел на коне посреди этого ледяного апокалипсиса. Его лицо было белым от ярости. Он смотрел мне в спину.

«Бесись, Саша, — подумала я, чувствуя мстительное удовлетворение. — Бесись. Лед трескается, когда внутри слишком большое давление».

Я поправила шаль и зашла в лавку тканей.

Раунд.

* * *

Когда мы вернулись домой, нас ждал сюрприз.

Из гостиной доносились странные звуки. Рычание, поскуливание и шорох.

— Папа? — позвала я, открывая дверь.

В углу, на лавке, сидело… Нечто.

Оно было большим, лохматым и несчастным.

— Доча… — проскулило Нечто голосом Кузьмича. — Я чешусь! Я зверь дикий!

Я подошла ближе и уронила корзину.

Тоник подействовал. Но не так, как планировалось.

Моя магия, помноженная на перец и внутреннее употребление, дала взрывной эффект.

Кузьмич оброс. Полностью.

Густая, жесткая, бурая шерсть покрывала его лицо, руки, торчала из ушей и даже, кажется, пробивалась сквозь рубаху на спине. Он выглядел как Чубакка, которого нарядили в русские народные одежды и отправили в запой.

— Ох ты ж… — выдохнула Дуняша. — Оборотень!

— Какая фактура! — восхитился Жак, вылезая из мастерской с ножницами. — Барышня, это же натуральный мех! Плотный, с подшерстком! Если его постричь, можно сшить шубу! Или муфту!

— Жак, это мой отец, а не норка! — рявкнула я, сдерживая истерический смех. — Папа, я же говорила — наружно!

— Дык… пекло же! — Кузьмич почесал волосатую щеку волосатой ладонью. — Я думал, проберет… А оно вон как… Поперло!

Бритье заняло три часа.

Мы использовали овечьи ножницы, опасную бритву и даже кухонный нож. Жак собирал шерсть в мешок («На подушки, барышня, грех добру пропадать»). Кузьмич выл, когда мы брили ему спину, и клялся, что больше в рот не возьмет ничего, кроме воды. Врет, конечно.

К вечеру, уставшие, но довольные результатом (Кузьмич снова стал похож на человека, хоть и с синеватой от раздражения кожей), мы сидели за столом.

В дверь постучали.

Я вздрогнула. Граф? Пришел заморозить нас за игнор?

Но это был не Граф. На пороге стоял посыльный в ливрее цветов города.

— Вам пакет, — буркнул он, вручая мне конверт из дорогой бумаги, и исчез.

Я сломала печать.

— Что там? — спросила Дуняша, заглядывая через плечо.

Я развернула лист. Золотые буквы плясали перед глазами.

«Его Превосходительство Губернатор имеет честь пригласить дворянство и почетных граждан города на Ежегодный Осенний Бал-Маскарад…»

Я замерла.

В голове щелкнул калькулятор.

Бал. Через десять дней. Там будет вся знать. Там будет Губернаторша — богатейшая женщина региона, которая, по слухам, тратит на наряды бюджет небольшого государства. И там будет Зубов.

Срок долга истекает в день бала.

Я посмотрела на свою команду. На лысого (временно) Кузьмича, на Жака с мешком отцовской шерсти, на Дуняшу.

— Это оно, — сказала я тихо. — Наш последний шанс. Мы не просто пойдем на этот бал. Мы устроим там показ мод. И я продам коллекцию самой Губернаторше. За сумму, которая заткнет Зубова навсегда.

— Но, Варя, — робко заметил Жак. — Там же написано: «Для дворян». Нас не пустят. Мы… мы никто.

Я скомкала конверт в кулаке. Перед глазами стояло лицо Графа, когда он совал мне деньги в карете. «Я не могу быть с простолюдинкой».

— Значит, нам придется стать дворянами, Жак, — хищно улыбнулась я. — Хотя бы на одну ночь. Готовь свои лучшие иголки. Мы шьем платье, которого этот мир еще не видел. Платье, которое откроет любые двери. Или вышибет их ногой.

На нашем кухонном столе, который за последние недели видел больше бизнес-планов, чем тарелок с супом, лежало приглашение. Золотые буквы мерцали в лучах скупого осеннего солнца, словно насмехаясь над окружающей нищетой.

Рядом лежал самодельный календарь. Девять дней. Девять дней до того момента, как моя карета превратится в тыкву, а я — в собственность ростовщика Зубова.