Я хихикнула, чувствуя себя великим стратегом. Жизнь налаживалась. Бизнес пошел, главный инквизитор «поплыл». Что могло пойти не так?

Ответ на этот вопрос въехал в наш двор через полчаса.

Сначала залаяли собаки по всей улице. Потом закудахтали куры, предчувствуя неладное. А затем ворота содрогнулись, пропуская внутрь монстра.

Это была карета. Черная, лакированная, блестящая на солнце так, что глазам было больно. Окна занавешены бархатом с золотыми кистями, на дверцах — вензеля размером с суповую тарелку. Запряжена она была четверкой тяжеловозов, каждый из которых ел лучше, чем вся наша семья за месяц.

Экипаж остановился посреди двора, раздавив колесом забытое ведро.

Дверца распахнулась. Лакей в ливрее (явно с чужого плеча) выкатил лесенку.

Из кареты, кряхтя и отдуваясь, выбрался человек.

Я смотрела в окно и чувствовала, как мой внутренний стилист бьется в конвульсиях.

На улице стоял теплый сентябрь. Мужчина был в шубе. В соболиной, до пят, распахнутой на груди, чтобы все видели парчовый жилет и золотую цепь толщиной с якорную. Он был низким, тучным, с лицом, лоснящимся от жира и самодовольства.

— Игнат, — прошелестел за моей спиной Кузьмич.

Я обернулась. Отец был бледнее мела. Он сполз по стенке, пытаясь слиться с плинтусом.

— Кто?

— Зубов. Ростовщик. Душегуб, — прохрипел отец. — Он за долгом. Или за душой.

Входная дверь распахнулась без стука. В прихожую ввалились двое охранников — угрюмые типы с саблями на поясе и интеллектом табуреток. Следом, величественно неся свое пузо, вошел сам Зубов.

Вблизи он оказался еще отвратительнее. Маленькие глазки бегали по комнате, оценивая каждый гвоздь. Когда он улыбнулся, я зажмурилась: его рот был полон золотых зубов.

— Ну здравствуй, Кузьма, — пророкотал он масленым басом. — Давненько не виделись.

Кузьмича вытащили из-за печки и поставили перед гостем. Отец трясся.

— Игнат Порфирьевич… благодетель… дай срок…

— Срок вышел, Кузьма, — Зубов стянул перчатку, унизанную перстнями. — Проценты набежали. Сумма нынче такая, что тебе и за три жизни не отработать.

Он прошелся по комнате, брезгливо пиная половицы.

— Но я человек добрый. Набожный. Грех сироток по миру пускать.

Он остановился и посмотрел на меня. Я стояла у окна, скрестив руки на груди. Его взгляд был липким, как пролитый сироп. Он раздел меня, оценил, взвесил и мысленно положил на прилавок.

— Варвара расцвела, — хмыкнул он. — Слышал, бизнесом занялась? Люблю бойких. В хозяйстве пригодится.

Он повернулся к отцу и улыбнулся своим золотым частоколом.

— Я прощу долг, Кузьма. Весь. Подчистую. Если отдашь мне старшую дочь. Прямо сейчас. Карета ждет.

Кузьмич открыл рот, потом закрыл. Дуняша в углу тихо завыла.

Я шагнула вперед, вставая между отцом и этим позолоченным жабом.

— Тормози, папик, — произнесла я громко. — Я не мешок картошки и не акция на распродаже. Я — генеральный директор этого, пусть и маленького, холдинга. А ты кто такой, чтобы условия ставить?

Охранники схватились за сабли. Зубов поднял руку, останавливая их. Моя наглость его не разозлила, а развеселила.

— Директор, значит? — он достал из внутреннего кармана шубы сложенный пергамент. — А это что, директор?

Он развернул вексель.

— Читать умеешь? Пункт двенадцатый, мелким шрифтом. «В случае форс-мажора или неплатежеспособности заемщика, кредитор имеет право требовать залоговое имущество, включая членов семьи женского пола, досрочно».

— Форс-мажор — это наводнение или война, — парировала я, хотя внутри все похолодело. Юридическая грамотность местных оставляла желать лучшего, но бумага выглядела настоящей.

— Форс-мажор — это мое желание жениться, детка, — осклабился он. — Я вдовец, мне скучно. А ты девка видная, с характером. Будешь мне пятки чесать перед сном и сказки рассказывать. Собирайся.

Он сделал жест охране. Один из громил шагнул ко мне.

У меня не было оружия. У меня не было магии. У меня был только язык и блеф.

— Стоять! — рявкнула я так, что громила затормозил. — Ты можешь забрать меня сейчас, Игнат. Силой. Но тогда ты получишь просто жену. Злую, мстительную жену, которая подсыпет тебе в суп толченое стекло.

Зубов хмыкнул, но слушать стал внимательнее.

— А если ты включишь мозг, — я постучала пальцем по виску, — то поймешь, что я стою дороже.