Матрена даже не моргнула. Она развязала узелок на поясе и высыпала монеты.

— Давай. Две.

Это был сигнал. Плотина прорвалась.

— И мне!

— Мне дайте!

— Вас тут не стояло, женщина!

— Больше двух в одни руки не давать!

Жак едва успевал заворачивать горшочки. Кузьмич, раздувая щеки от важности, сдерживал напор, рыча: «По очереди, бабоньки, не устраивайте тут Содом!».

— Осталось всего пять банок! — заорал Жак, хотя под прилавком стоял еще полный ящик. Гений. Он быстро учится создавать искусственный дефицит.

Через час прилавок был пуст.

Я сидела на ящике, пересчитывая выручку. Медяки и серебро приятно оттягивали карман. Это было не золото, но этого хватит на мясо, муку и, главное, на шелк для следующей коллекции.

— Мы богаты! — пищала Дуняша, прижимая к груди пустую корзину. — Варя, ты волшебница!

— Я просто знаю, чего хотят женщины, — устало улыбнулась я.

Вдруг толпа расступилась. Гул стих.

К нашему прилавку подошел человек. Высокий, в синей ливрее с серебряными пуговицами. Лакей. На груди — герб с волком.

У меня похолодело внутри. Граф? Уже? Неужели арест за незаконное предпринимательство?

Слуга посмотрел на меня сверху вниз, брезгливо морщась от запаха рынка.

— Что здесь за сборище? — спросил он ледяным тоном. — Его Сиятельство Граф Волконский проезжал мимо. Его лошади испугались шума.

Я медленно встала. Поправила изумрудный лиф.

— Прошу прощения, — сказала я громко, чтобы слышали все. — Передайте Графу, что его лошади испугались шума прогресса.

Слуга вытаращил глаза.

— И передайте, — я достала из кармана последний, маленький пробник скраба и небрежно кинула его лакею. Он поймал его на лету. — Пусть привыкает. Мы только начали.

Я подхватила свою команду под руки.

— Уходим. Красиво и с достоинством.

Мы шли сквозь расступающуюся толпу, оставляя за собой шлейф мяты, зависти и грядущих перемен.

Деньги не пахнут. Так говорил римский император Веспасиан. Он врал.

В этом мире деньги пахли рыбой, потом, чесноком и окислившейся медью. Я сидела на перевернутом бочонке в мыловарне и пересчитывала нашу выручку. Кучка монет выглядела внушительно для крестьянина, но жалко для должника Графа Волконского.

— Мало, — вынесла я вердикт, сгребая медяки в холщовый мешочек. — На эти деньги мы можем купить свободу разве что для козы. И то, если она пойдет по акции.

— Так скраб же кончился, Варя, — подала голос Дуняша. Она сидела у чана и с тоской смотрела на дно, где раньше была кофейная гуща.

— Значит, меняем ассортимент, — я встала и прошлась по нашей лаборатории. — Кофе нет. Что есть?

— Огурцы перезрелые, — буркнул Кузьмич, который полировал оглоблю тряпочкой, готовясь к новым битвам. — Сливки, что бабка Агафья за долг отдала. Ну и жир этот… нутряной.

Я прищурилась. В голове сложился пазл. Огурцы — увлажнение. Сливки — питание. Жир — основа. Если прогнать жир через угольный фильтр (спасибо печке), он перестанет вонять свиньей и начнет пахнуть… базой.

— Отлично, — хлопнула я в ладоши. — Мы запускаем линейку «Премиум». Назовем это… «Молодильное молочко Императрицы».

— Варя, нас за такое название в кандалы закуют! — ахнула Дуняша.

— Зато красиво. Слушайте план. На рынке нам делать нечего. Там аудитория неплатежеспособная. Нам нужны богатые мужья и их скучающие жены. Мы идем в центр. К ратуше и фонтану.

— Туда с телегой не пущают, — заметил Кузьмич. — Там, бают, «променад».

— А мы не с телегой. Мы с инсталляцией. Жак! — я повернулась к нашему кутюрье, который в углу пришивал кружево к мешку из-под муки. — Мне нужна ширма. Красивая. Загадочная. И большая бочка. Мы устроим им шоу Victoria’s Secret, только в лаптях и с огурцами.

* * *

Наше шествие по главной улице города напоминало бродячий цирк, который ограбил спа-салон.

Впереди шагал Кузьмич. Он был чисто выбрит (мною, опасной бритвой, под угрозой лишения алкоголя), трезв и суров. Он тянул тележку, на которой громоздилась огромная дубовая бочка, доверху наполненная теплой водой. Воду грели всё утро, и теперь от бочки шел пар.

Следом семенил Жак, неся складную ширму, обитую остатками бархата.