— Это… — он узнал вещь. — Это моя рубашка.

— Была твоя, — поправила я. — Теперь это моя пижама. Извини, мой чемодан с кружевами остался у тебя в конфискате.

Его зрачки расширились, поглощая радужку. Я видела, как он борется с собой. Инквизитор кричал «Арестовать!», мужчина кричал «Взять!».

— Сними это, — хрипло приказал он. — Немедленно.

Я поставила чашку на подоконник. Медленно вытянула ноги, потянувшись, как кошка. Рубашка задралась еще выше.

— Приди и возьми, — тихо сказала я. — Или тебе слабо, Инквизитор?

Воздух между нами заискрил.

Он сделал еще один шаг. Я видела, как сжались его кулаки. Он хотел подойти. Он хотел сорвать с меня эту ткань и закончить то, что мы начали в карете.

Но он понимал: если он подойдет сейчас — допроса не будет. Будет капитуляция. Его капитуляция перед моими правилами.

Он замер.

— Ты — ведьма, — выдохнул он.

Развернулся на каблуках, так резко, что плащ взметнулся вихрем, и вышел, хлопнув дверью.

Я услышала, как скрежещет ключ в замке.

Я подошла к двери и коснулась ручки.

Она была покрыта инеем. Но прямо под моими пальцами лед начал таять, превращаясь в прозрачные капли воды.

Лед дал трещину. И в эту трещину я пролезу целиком.

Просыпаться в рубашке мужчины, который тебя арестовал, — это особый вид извращения.

В кино героиня обычно потягивается, лучи солнца играют на её растрепанных волосах, а где-то на фоне играет джаз. В реальности Северной башни я проснулась от того, что у меня замерз нос, а рубашка Графа, хоть и пахла им умопомрачительно, грела хуже, чем доброе слово.

Дверь скрипнула. На пороге появился Архип с подносом.

— Завтрак, барышня, — торжественно объявил он.

Я приподнялась на локтях, кутаясь в батист.

На подносе дымилась миска с кашей. Жир в ней плавал желтыми озерами, в которых тонули шкварки размером с кулак. Рядом стоял кувшин. Судя по запаху — пиво. Теплое.

— Архип, — я посмотрела на него с ужасом. — Это что? Попытка суицида через холестерин?

— Каша с салом-с, — обиделся старик. — Сытно. Стража такое ест — и вон какие морды наели.

— Вот именно. Морды. А у меня — лицо. И я планирую его сохранить. Убери это немедленно. От одного вида мои сосуды начинают плакать.

— Но велено кормить… — растерялся камердинер.

— Велено дать мне всё, — напомнила я, спуская ноги на ледяной пол. — Веди меня на кухню. Я буду готовить сама.

— Не положено! — Архип попытался закрыть собой проход. — Вы узница!

— Архип, — я подошла к нему вплотную, глядя снизу вверх. — У меня стресс. Если я сейчас не приготовлю что-нибудь зеленое и полезное, я начну петь. Громко. И начну с частушек, которые выучила у портовых грузчиков. Графу понравится?

Старик побледнел. Перспектива слушать фольклор в исполнении «ведьмы» пугала его больше, чем нарушение устава.

— Пойдемте, — сдался он. — Только тихо.

* * *

Кухня замка Волконских напоминала преисподнюю, в которой решили пожарить лук.

Огромное помещение, закопченные своды, жар от печей такой, что плавились мозги. Главным демоном здесь был повар Матвей. Мужик шириной с дверной проем, с красным лицом и тесаком в руке, которым можно было обезглавить дракона.

Он как раз разделывал гуся, щедро поливая его смальцем.

— А ну брысь! — рявкнул он, увидев меня. — Неча тут шлындать! У меня обед по расписанию!

— Матвей, — я перешагнула через мешок с картошкой. — Убери птицу. Мы объявляем неделю детокса.

— Чаво? — повар застыл с занесенным тесаком.

— Разгрузочные дни, — я понизила голос до заговорщицкого шепота. — У Графа… деликатная проблема. Пищеварение. Тяжесть, знаешь ли. Ему нужна легкость.

Матвей вытаращил глаза. Здоровье барина — это святое.

— Животом мается? — сочувственно спросил он. — От гуся? Да быть того не может!

— Нервы, Матвей. Служба у него тяжелая. Инквизиция, стрессы, ведьмы. Ему нужно очищение. Где у вас овощи? Не те, что свиньям, а нормальные?

Мы провели ревизию. Нашли яблоки (сморщенные, но живые), сельдерей (который тут считали сорняком), шпинат и мед.