Это был стиль «баварская официантка встретила лесную фею и ограбила её».

— Варя… — выдохнула Дуняша, закрывая лицо ладонями. — Это… это вызывающе! Тебя же поп проклянет!

— Пусть проклинает, — отмахнулась я, крутясь перед зеркалом. — Черный пиар — тоже пиар.

Жак сидел на полу, окруженный обрезками ткани, и смотрел на меня со слезами на глазах.

— Это искусство, — прошептал он. — Я всю жизнь мечтал шить такое. А не портянки для конюхов.

Я подошла к нему и положила руку на плечо.

— Ты в штате, Жак. Твоя зарплата — процент с продаж. И поверь мне, скоро мы оденем в твои платья саму Императрицу.

Я повернулась к своим «сотрудникам».

— А теперь — спать. Завтра рыночный день. И мы идем туда не просто продавать мазь от прыщей. Мы идем продавать Секс.

Дуняша и Жак переглянулись. Словно слово «секс» они слышали впервые, но звучало оно дорого, опасно и очень перспективно.

Утро началось с жертвоприношения.

Я стояла над горшком, в который только что высыпала остатки кофейных зерен, найденных в дальнем углу кладовой. Это был стратегический запас Кузьмича — видимо, когда-то он планировал быть аристократом, но передумал.

— Прощай, мой утренний латте, — прошептала я, растирая зерна камнем (кофемолки в этом веке еще не изобрели, либо они прятались от меня вместе с горячей водой). — Твоя смерть не будет напрасной. Ты станешь скрабом.

Я выпрямилась и оглядела свою «команду мечты». Видок у нас был такой, словно мы собирались ограбить банк, но перепутали двери и попали на сельскую дискотеку.

Жак, он же Женька, превзошел сам себя. Свою единственную рубаху он ушил по фигуре так, что она подчеркивала его творческую худобу, а на шее красовался лоскут шелка, повязанный сложным узлом. Выглядел он как парижский художник, которого сослали в Сибирь.

Дуняша была умыта до скрипа. Коса толщиной с руку блестела, щеки горели румянцем (спасибо свекле и страху). Она дрожала, как осиновый лист перед лесопилкой.

Кузьмич страдал. Похмелье сжимало его голову в тиски, но обещание «премиального самогона» держало его в вертикальном положении. Он опирался на оглоблю, которую я выдала ему в качестве дубинки охранника.

— Итак, брифинг, — скомандовала я, поправляя лиф своего изумрудного платья. Грудь в нем сидела так высоко, что я могла подпирать ею подбородок. — Слушаем задачу. Мы идем не торговать. Мы идем менять сознание.

— Чего менять? — сипло спросил Кузьмич.

— Мозги им пудрить, папа. Жак, ты — мерчендайзер. Твоя задача — расставить горшочки так, чтобы это выглядело как витрина Cartier, а не как прилавок с репой. Понял?

— Мерчен… понял, барышня, — кивнул Жак, прижимая к груди корзину с товаром.

— Папа, ты — секьюрити. Служба безопасности. Делаешь страшное лицо, рычишь на пьяниц, отгоняешь конкурентов. Если кто-то попытается украсть пробник — бей оглоблей. Но аккуратно, не насмерть. Нам нужны живые клиенты.

— Угу, — буркнул отец, пробуя оглоблю на вес.

— Дуня, — я повернулась к сестре. — Ты — лицо бренда. И, к сожалению, молчаливое. Твоя задача — стоять, томно вздыхать и показывать руку. Если спросят состав — загадочно улыбайся. Если спросят цену — зови меня. Откроешь рот — уволю.

— Куда уволишь, Варя? — пискнула она.

— В монастырь. Все, выдвигаемся. Время — деньги, а у нас нет ни того, ни другого.

Торговая площадь гудела, как растревоженный улей. Пахло здесь так, что хотелось перестать дышать: сложный букет из квашеной капусты, мокрой шерсти, навоза и несвежей рыбы.

Мы опоздали к раздаче слонов. Все козырные места были заняты. В центре ряда, раскинув локти, как крылья бомбардировщика, возвышалась Торговка рыбой. Это была женщина-гора, женщина-монумент. Она занимала два прилавка и орала так, что чайки падали в обморок на лету.

— Куда прешь, килька сушеная⁈ — рявкнула она, заметив меня. — Занято! Тут у меня селедка лежит, не видишь?

Жак испуганно юркнул мне за спину. Кузьмич поудобнее перехватил оглоблю, но в его глазах читалось уважение к габаритам оппонента.

Я улыбнулась. Той самой улыбкой, которой встречала налогового инспектора.

— Доброе утро, мадам, — проворковала я, подходя вплотную к ее рыбному царству.