— Ботокс вышел из чата, — констатировала я. — Лоб живой. Это катастрофа.

Но я привыкла работать с тем, что есть. Я прищурилась, поворачивая голову то так, то эдак.

Кожа, хоть и грязная, была плотной, без пор и высыпаний. Юной. Глаза — огромные, серые, с густыми ресницами, которые сейчас слиплись от воды. А губы… Губы были мои. Пухлые, капризные, созданные для помады оттенка «Грешная вишня».

— Ладно, — вынесла я вердикт. — База рабочая. Нужен пинцет, кислотный пилинг и полгода реабилитации. Сделаем из тебя человека, Варя. Или как там тебя.

Скрипнула дверь дома. На высокое крыльцо выполз давешний «батя».

Кузьмич выглядел еще хуже, чем в сарае. Видимо, похмелье перешло в стадию активного распада личности. Он щурился на дневной свет, как вампир.

— Ты чё, Варька, воды испугалась? — прохрипел он, увидев меня у бочки. — Морду моешь, а корова не доена?

Он пошатнулся, хватаясь за перила.

— А ну неси ведро, мать твою за ногу! Трубы горят, молока дай!

Я выпрямилась.

Мокрая рубаха липла к телу, босая нога была в навозе, а лицо горело от ледяной воды. Но внутри меня проснулась Виктория Ланская. Та самая, которая однажды заставила официанта в «Ритце» перебирать салат, потому что там было слишком много рукколы.

Я уперла руки в боки и вскинула подбородок.

— Слушай сюда, биомусор, — произнесла я четко, с той самой интонацией, от которой у моих продавцов случался нервный тик. — Я тебе не Варька. И если ты думаешь, что я буду обслуживать твою пищевую цепочку, ты глубоко ошибаешься.

Кузьмич моргнул. Кажется, слово «биомусор» не входило в его лексикон, но интонацию он уловил.

— Ты чё, девка, дерзишь? — рыкнул он и, схватив стоящее на крыльце пустое деревянное ведро, швырнул его в мою сторону.

Ведро просвистело в воздухе и с грохотом упало у моих ног, обдав брызгами грязи.

— Молока, сказал! Иначе вожжами выпорю!

Я посмотрела на ведро. Потом на «батю». Желудок предательски заурчал, напоминая, что последний раз я ела ту самую злополучную оливку.

Воевать с пьяным мужиком на голодный желудок — плохая бизнес-стратегия. Сначала ресурсы, потом революция.

Я медленно наклонилась и подняла ведро. Оно было тяжелым, рассохшимся и воняло кислятиной.

— Ладно, — сказала я тихо. — Твой раунд, папаша.

Я подхватила ведро, как сумочку Birkin — на сгиб локтя, и с прямой спиной, как королева, идущая на эшафот, направилась к крыльцу.

— Сначала еда, — прошептала я себе под нос. — Потом найду ножницы. Эти брови оскорбляют мои чувства верующей в эстетику. А потом… потом мы посмотрим, кто кого выпорет.

Дом встретил меня темнотой и запахом, который можно было резать ножом. Пахло кислой капустой, старым деревом и безысходностью. Интерьер — мечта депрессивного русофила: низкие потолки, закопченные стены и «красный угол» с иконами, глядя на которые хотелось немедленно извиниться за сам факт своего рождения.

Я переступила высокий порог, стараясь не задеть головой притолоку. Следом, спотыкаясь и пыхтя как паровоз, ввалился «батенька».

— Варька, стой! — сипло рявкнул он. — Ты почто ведро пустое принесла? Почто отца не уважаешь?

Он замахнулся, намереваясь отвесить мне воспитательный подзатыльник. Но алкоголь — коварный союзник. Координация Кузьмича дала сбой: рука рассекла воздух в полуметре от моего плеча, инерция повела его тучное тело вперед, и он с грацией подбитого дирижабля рухнул на широкую деревянную лавку.

— Ох ты ж… — выдохнул он и тут же захрапел, уткнувшись лицом в засаленный тулуп.

Я брезгливо переступила через его ноги, обутые в грязные сапоги.

— Гравитация — бессердечная стерва, — прокомментировала я. — Спи, «кормилец».

Из глубины дома, из-за ситцевой занавески, доносились тихие, ритмичные всхлипывания. Я двинулась на звук, чувствуя себя героиней хоррора, которая зачем-то спускается в подвал.

За занавеской оказалась кухня. Огромная русская печь занимала половину пространства, создавая иллюзию тепла, которого здесь явно не хватало.

У печи, помешивая что-то в чугунном котелке, стояла девушка.

— Варенька? — она обернулась, и я на секунду забыла, как дышать.

Это была моя сестра? Серьезно?