— Для вас — скидка. Это инвестиция в семейное счастье. Или в вашу свободу. Когда вы наденете это, Глафира, вы увидите себя другой. И он увидит. А если нет… то найдется тот, кто увидит.

В ее глазах мелькнул огонек. Мстительный, женский огонек.

— Давайте, — выдохнула она. — Самое развратное. Чтоб его удар хватил.

Я с наслаждением упаковала кружево.

«Вот это троянский конь, — подумала я. — Аптекарь либо умрет от инфаркта, либо сойдет с ума от счастья. В любом случае, ему будет не до конкуренции со мной».

* * *

Через час подвал опустел.

Дамы уходили, пряча свертки под широкими юбками и плащами, но их походка изменилась. Они шли так, словно несли государственную тайну.

Мы сидели на ящиках, уставшие, но богатые.

— Мы сделали это, — выдохнул Жак, разминая пальцы.

— Мы порвали рынок, — кивнула я.

Я взяла свечу и поднялась по лестнице наверх, во двор, чтобы закрыть ворота.

Ночь была звездной и холодной. Ветер шумел в кронах деревьев.

Я вдохнула свежий воздух и уже собиралась задвинуть засов, как вдруг почувствовала на себе взгляд.

Тяжелый. Холодный. Пробирающий до костей.

Я оглянулась. Двор был пуст. Кузьмич храпел на посту.

Но на заборе, в темноте, что-то шевельнулось.

Силуэт птицы. Ворон? Слишком крупный. И слишком неподвижный.

Птица сидела и смотрела прямо на меня. В лунном свете её глаза блеснули неестественным, льдисто-голубым светом. Тем самым светом, который я видела в кабинете Графа.

— Ты? — прошептала я.

Птица каркнула — звук был похож на треск ломающегося льда — и рассыпалась.

Просто рассыпалась в воздухе облаком снежной пыли, которая медленно осела на забор.

Меня пробила дрожь.

Это был не ворон. Это был магический конструкт. Наблюдатель.

Граф Волконский не просто знал, чем я занимаюсь. Он видел.

— Большой Брат следит за тобой, Вика, — прошептала я в пустоту. — И, кажется, ему нравится шоу.

Я закрыла ворота на засов. Но чувство, что ледяные глаза продолжают смотреть мне в спину, не исчезло. Волк вышел на охоту. И он был ближе, чем я думала.

Утро пахло триумфом и подгорелой кашей.

Я сидела в «офисе» (на единственном целом стуле в кухне), подсчитывая предзаказы. Лист лопуха, на котором я углем вела бухгалтерию, был исписан вдоль и поперек.

— Десять «Императриц». Пять «Грешных монахинь». И, боже мой, тридцать пар трусиков «Врата Рая»! — я подняла глаза на Жака, который в углу в панике кроил остатки черного кружева. — Жак, нам нужно расширять производство. Найми местных баб. Только тех, у кого руки растут из плеч, а не как у Кузьмича — из… настроения.

— Барышня, — Жак вытер пот со лба. — В городе шелк закончился. Даже у Мойши. Я последние шторы у попадьи выкупил. Она думает, я буду шить ризы для дьяконов.

— Ничего, — отмахнулась я. — Когда она увидит нашу новую коллекцию, она поймет, что служить богу можно и в красивом белье.

В этот момент за окном раздался звук, который не вписывался в симфонию деревенского утра. Вместо привычного лая собак и кудахтанья кур послышался цокот копыт по брусчатке (которой во дворе отродясь не было) и шелест дорогих рессор.

Я выглянула в окно.

К нашим покосившимся воротам подкатила карета.

Она была не черной и мрачной, как катафалк Зубова. Она была кремовой, изящной, похожей на пирожное «безе». По бокам ее украшали гирлянды живых цветов — роз и лилий, которые цвели и пахли, несмотря на осень.

— Магия, — констатировала я. — Флористическая. Дорого.

На козлах сидел кучер в напудренном парике, который смотрелся на фоне нашего забора с надписью из трех букв (кто-то из соседских мальчишек постарался) как инопланетянин.

Кузьмич, который мирно грыз яблоко, сидя на лавке, поперхнулся. Яблоко выпало из его рта и покатилось в грязь. Отец попытался спрятать свою верную оглоблю за спину, но она предательски торчала из-под мышки.

Дверца кареты открылась. Из нее выпорхнула — нет, не вышла, а именно выпорхнула — Леди.