— Утяжка — это прошлый век, — скучающим тоном ответила я. — Она просто сплющивает. А я предлагаю скульптурирование. Хотите поспорить? Или боитесь, что «портовая тряпка» сядет лучше, чем ваш столичный эксклюзив?

Элеонора смотрела на меня, и в ее глазах я читала борьбу. Гордость кричала «Уходи!», но женская неуверенность шептала «А вдруг?».

— Неси, — бросила она сквозь зубы. — Докажи свою никчемность.

* * *

За ширмой творилась драма.

Жак, бледный от страха и жара (Элеонора фонила теплом, как батарея), помогал Леди расшнуровывать платье.

— Осторожнее! — шипела она. — Если порвешь кружево, я сожгу твои руки!

— Слушаюсь, Ваша Светлость, — лепетал Жак.

Через пять минут шуршания и тяжелых вздохов Элеонора вышла.

Она осталась в нижней рубашке (которая стоила дороже моего дома), но поверх нее был надет наш алый корсет-бюстгальтер.

Я подвела ее к зеркалу.

Элеонора подняла глаза. И застыла.

Магия кроя и китового уса сделала свое дело. Талия, затянутая шнуровкой, стала осиной. Грудь поднялась и оформилась в тот самый силуэт, который заставляет мужчин писать стихи и завещания.

Маска надменности на лице Элеоноры дала трещину. Она повернулась боком. Потом другим. Провела рукой по талии.

Огоньки в ее рыжих волосах вспыхнули ярче, но теперь это был не огонь ярости, а огонь… восторга.

Она понимала: в этом белье она выглядит богиней. Это было оружие. Оружие против холодности Графа. Против его равнодушия.

— Сколько? — спросила она тихо, не отрываясь от зеркала.

— Для вас — пять золотых, — назвала я цену, взятую с потолка. Это было грабительство.

Элеонора даже не моргнула. Она щелкнула пальцами, и в ее руке материализовался тяжелый бархатный кошель.

Она небрежно бросила его на пол, к моим ногам.

— Забирай.

Я не гордая. Я наклонилась и подняла деньги.

— Забавная тряпка, — сказала Элеонора, возвращая себе высокомерный вид, пока Жак упаковывал комплект. — Возьму, чтобы пугать служанок. Или пол протереть. Ткань как раз годится.

Она выхватила сверток у Жака так быстро, словно боялась, что я передумаю.

— Но не обольщайся, милочка, — она подошла ко мне вплотную. Жар стал невыносимым. Я чувствовала запах паленых волос. — Ты — выскочка. Грязь. Александр поиграет в благотворительность и бросит тебя. Он всегда возвращается к равным.

Она наклонилась к моему уху.

— А если ты встанешь у меня на пути… я тебя сожгу. И никакой лед тебя не спасет.

Она развернулась и выплыла из подвала, оставив за собой шлейф дорогих духов и запаха гари.

— Ушла… — выдохнул Жак, сползая по стенке. — Она купила!

Я взвесила кошель в руке. Тяжелый.

— Купила, — кивнула я. — Но, кажется, оставила чаевые.

Я подошла к манекену, с которого мы сняли комплект. Солома в том месте, где касалась рука Элеоноры, почернела и слабо тлела. Тонкая струйка дыма поднималась к потолку.

— Жак, проверь ткань, — сказала я, чувствуя неприятный холодок в животе. — У меня плохое предчувствие. Эта дама не умеет проигрывать.

Если бы Данте Алигьери писал «Божественную комедию» в наши дни, он бы выделил отдельный круг ада для ситуаций, когда у вас чешется там, где чесать на людях неприлично.

В нашем подвальном бутике царила атмосфера светского раута, который пошел не по плану.

Жена Городничего, Авдотья Петровна, сидела на венском стуле (единственном, который не шатался) и пила травяной чай с мятой и, судя по запаху, с щедрой порцией самогона Кузьмича. Она только что примерила комплект «Вдова на охоте» и теперь вела светскую беседу о погоде.

— Осень нынче злая, — говорила она, деликатно ерзая на сиденье. — Влажность такая, что кости ломит. И кожа… зудит.

— Да-да, — подхватила Матрена, жена Мясника, которая стояла у зеркала, прикладывая к себе черный корсет. — Зудит страшно. Особенно… в пояснице.

Она сделала странное движение бедрами, словно пыталась танцевать ламбаду, не отрывая ног от пола.

Я насторожилась.

Две женщины — это совпадение. Но когда третья клиентка, тихая купчиха, начала тереться спиной о косяк двери, как медведь о сосну, я поняла: у нас проблемы.