— Сойдет, — решила я, поправляя лифчик на соломенной груди. — В темноте все кошки — леопарды.

* * *

Вечером я села писать приглашения.

Бумаги в доме не водилось. Я взяла накрахмаленные лоскутки белой ткани и тушь.

«Только для тех, кто хочет править миром. И мужем. Закрытый показ. Вход со двора. Пароль: „Кружева правят бал“».

Я вывела буквы своим лучшим каллиграфическим почерком.

— Кому понесем? — спросил Жак, который уже надел свой парадный платок.

Я задумалась. Целевая аудитория.

— Матрена, жена Мясника. Она лидер мнений. Если купит она — купят все. Второе — жена Городничего. Она главная сплетница. Через час о нас будет знать весь город.

Я взяла третье приглашение.

— И жена Аптекаря.

— Модеста Львовича? — ужаснулся Жак. — Того, который нас выгнать хотел?

— Именно. Это, мой друг, называется диверсия. Мы зайдем с тыла. Через спальню врага. Если жена Аптекаря наденет наше белье, Модест Львович забудет про конкуренцию. Он будет слишком занят… семейной жизнью.

Я капнула воском на ткань, запечатывая послание.

— Разноси, Жак. Тайком. Как любовные записки. В руки не давать, подсовывать под дверь или в корзину. Интрига — наше всё.

Жак кивнул и растворился в сумерках.

Я спустилась в подвал.

Свечи мерцали, отражаясь в медных тазах. Алое, черное и белое белье на соломенных чучелах казалось чем-то инородным, запретным и безумно притягательным.

— Завтра, — прошептала я. — Завтра мы откроем портал в ад. То есть, в мир высокой моды. И пусть Граф только попробует сказать, что это не искусство.

Сумерки опустились на город, как плотное шерстяное одеяло. Самое время для темных дел, заговоров и распродаж элитного белья.

У входа в наш погреб, который раньше служил усыпальницей для репы, стоял Кузьмич. Он был трезв, чисто выбрит и серьезен, как часовой у Мавзолея. В руках он сжимал оглоблю, перехваченную посередине, словно посох всевластия.

Я наблюдала за ним через щель в ставнях.

К калитке, крадучись вдоль забора, подошли три фигуры. Они были закутаны в платки так плотно, что напоминали шпионов-матрешек под прикрытием. Видны были только носы, покрасневшие от вечерней прохлады, и бегающие глаза.

— Стоять! — гаркнул Кузьмич, преграждая путь оглоблей. — Куды?

Фигуры испуганно сбились в кучу. Одна из них, самая дородная, выступила вперед.

— Мы… это… — зашептала она, оглядываясь по сторонам. — Нам назначено.

— Пароль? — Кузьмич был неумолим.

Женщина замялась. Произносить такое вслух приличному человеку было, видимо, физически больно.

— К-кружева… — выдавила она, краснея. — Кружева правят бал.

Отец медленно, с достоинством опустил оглоблю.

— Проходите. Ноги вытирать. Руками ничего не трогать, если денег нет. И не дышать на товар чесноком.

Шпионки юркнули в приоткрытую дверь подвала.

— Работаем, — скомандовала я Жаку и Дуняше.

* * *

Если театр начинается с вешалки, то наш бутик начинался с культурного шока.

Мы спускались по скрипучей лестнице следом за гостьями. Запах сырости и плесени, вечный спутник подземелий, был безжалостно убит смесью лаванды, сушеной мяты и дорогих духов (моих личных запасов, которые я берегла как зеницу ока).

Внизу царил полумрак. Жак сжег наш месячный запас свечей, но оно того стоило. Живой огонь плясал на стенах, которые мы задрапировали лоскутным одеялом из остатков тканей. Этот пэчворк-кутюр скрывал кривую кладку и создавал атмосферу цыганского будуара.

Но главным было не это.

В центре, на небольшом возвышении из ящиков, стояли три фигуры.

Кузьмич скрутил их из соломы и палок, но Жак придал им, скажем так, анатомическую достоверность в нужных местах.

На первом манекене алел комплект «Вдова на охоте». Атлас блестел в свете свечей, как свежая кровь.

На втором чернела «Грешная монахиня» — кружево и прозрачные вставки.

На третьем белела «Невинность», которая, судя по крою, невинность потеряла еще на стадии эскиза.

Три гостьи стояли, как соляные столпы.