Я включила режим «Наглая стерва из высшего общества».

— Милейший, — произнесла я ледяным тоном, вырывая приглашение из его рук. — Вы что, нюхаете мою бумагу? Вы в своем уме?

Старик опешил.

— Но запах…

— Это новый тренд в Париже! — заявила я, глядя на него как на плесень. — Ароматизированные чернила. «Вишневый сад». Последний писк сезона! Вы что, отстали от моды? Вы не читаете вестник Лувра?

Я сделала шаг к нему, нависая над конторкой.

— Или мне сообщить Губернатору, что его гостей на входе обнюхивают, как дворовых псов? Что здесь за манеры? Я Графиня де Ланская, а не мешок с овсом!

В этот момент я так сильно хотела, чтобы он поверил, так яростно желала пройти, что кончики моих пальцев снова покалывало.

Морок. Легкий, едва заметный.

Церемониймейстер моргнул. Ему на секунду показалось, что на бумаге стоит не клякса, а личная печать Императора. Большая, сургучная и очень страшная.

Он побледнел.

— Простите! — засуетился он. — Ради бога, простите, Ваше Сиятельство! Старость, зрение подводит… Париж, говорите? Как изысканно!

Он замахал руками на гвардейцев.

— Пропустить! Срочно!

* * *

Я поднималась по парадной лестнице.

Ступенька. Еще одна. Разрез платья распахивался и закрывался, гипнотизируя идущих сзади мужчин. Я слышала, как за моей спиной стихают разговоры и хрустят шейные позвонки.

Наверху, в огромном бальном зале, сияли тысячи свечей. Оркестр играл вальс.

Я остановилась на верхней площадке.

Это был мой выход. Эффект Джессики Рэббит, помноженный на эффект внезапности.

Среди моря розовых, голубых и бежевых кринолинов, похожих на взбитые сливки, я была каплей чернил. Я была опасностью.

— Объявляйте, — бросила я Глашатаю, сунув ему в руку монету.

Он набрал воздуха в грудь.

— Графиня… — он запнулся, разбирая мой почерк. — Виктория… де Ланская!

Имя эхом разлетелось по залу.

Музыка не смолкла, но стала тише. Сотни глаз устремились на меня.

Никто не знал такой графини. Но никто не хотел признаться в своем невежестве. Поэтому все сделали вид, что узнали. Поклоны, кивки, шепот: «Ах, Ланская! Та самая! Из Парижа!».

Я спускалась в зал, чувствуя себя канатоходцем над пропастью.

Моя цель была впереди — Губернаторша, восседающая на троне в окружении подхалимов. Мне нужно было добраться до нее.

Но вдруг я почувствовала взгляд.

Не восхищенный. Не завистливый.

Сканирующий. Тяжелый. Холодный, как айсберг.

У меня мурашки побежали по открытой спине.

Я медленно, не теряя достоинства, повернула голову.

В дальнем углу зала, в тени мраморной колонны, стоял он.

Граф Александр Волконский.

Он был без маски. Ему закон не писан. В черном парадном мундире, с бокалом вина, к которому он даже не притронулся.

Вокруг него была пустота — люди инстинктивно держали дистанцию, боясь замерзнуть.

Он не смотрел на танцующих. Он не смотрел на Губернатора.

Он смотрел прямо на меня.

Его глаза сузились. Он не видел моего лица под кружевом. Но он чувствовал. Он был как акула, которая почуяла каплю крови в океане за километры.

«Спокойно, Вика, — приказала я себе, чувствуя, как дрожат колени. — Ты не Варя. Ты Графиня. Ты загадка. И сегодня ты будешь играть с огнем… то есть со льдом».

Граф медленно отставил бокал на поднос проходящего лакея.

И сделал шаг.

Толпа перед ним расступилась, как Красное море перед Моисеем.

Он шел ко мне.

Граф шел на меня, как ледокол «Ленин» на айсберг. Толпа расступалась перед ним, словно вода, а в его глазах читалось обещание устроить мне персональный конец света прямо здесь, под звуки вальса.

Десять шагов. Восемь.

Если он заговорит со мной, если потребует снять маску или назовет «Варварой» — легенда рухнет. Меня вышвырнут, сдадут Зубову, и я закончу свои дни, полируя его золотые зубы.

Мне нужен был щит. Живой, влиятельный и желательно в бриллиантах.