— За цену Зорьки мы можем купить только время подумать. Минут пять, — отрезала я.

Кузьмич, который теперь ходил трезвый и злой (я держала слово: нет прибыли — нет самогона), хмуро ковырял в зубах щепкой.

— А может, почку продать? — буркнул он. — Слыхал я, лекари покупают.

— Чью? — насторожилась я.

— Дык… Прохора-банщика. Он здоровый, как бык. Поймаем в темном углу…

— Папа, криминал мы оставим на крайний случай. Мне нужен легальный бизнес. Но с маржинальностью наркокартеля.

Я встала и подошла к окну, чтобы глотнуть свежего воздуха. Мозг кипел.

Во дворе царила пасторальная идиллия. Куры копались в грязи, кот Василий охотился на муху, а соседка, баба Клава, занималась стиркой.

Она развешивала белье на веревке, натянутой между яблоней и сараем.

Я смотрела на это зрелище, и мои глаза медленно расширялись.

Ветер лениво трепал огромные, серые, необъятные панталоны. Они были сшиты из грубого полотна, имели начес внутри (видимо, для суровых зим и суровых нравов) и напоминали паруса дирижабля, потерпевшего крушение. Рядом с ними, как флаги капитуляции, висели бесформенные сорочки, больше похожие на саваны.

— Боже, — прошептала я. — Как они размножаются?

Это был риторический вопрос. Но ответ на него пугал. Мужчина в этом мире должен был обладать фантазией уровня Сальвадора Дали и либидо мартовского кота, чтобы захотеть женщину в этом.

Я представила Графа Волконского. Его холодный взгляд, безупречный мундир. Представила, как он видит… вот это. Да у него же случится перманентная заморозка всего организма!

— Секс, — выдохнула я.

Дуняша за спиной уронила тряпку.

— Что?

— Секс, Дуня! — я развернулась к ним, чувствуя, как в крови закипает адреналин озарения. — В этом мире секс — это долг. Повинность. Как налоги заплатить. Женщины не чувствуют себя желанными. Мужчины ходят налево, к актрисам, потому что дома их ждут жены в мешках из-под картошки!

Я схватила уголек и кусок оберточной бумаги.

— Жак! Сюда! Мы меняем профиль!

— Опять? — простонал наш кутюрье, выглядывая из кладовки. — Мы же только этикетки на мазь наклеили…

— К черту мазь! Мазь — это для лица. А мы будем работать с тем, что ниже.

Я размашисто нарисовала на бумаге треугольник. Потом пририсовала к нему тонкие веревочки.

— Что это? — Жак склонился над рисунком, щурясь. — Повязка на глаз? Намордник для кота?

— Это стринги, Жак. Трусы.

В комнате повисла тишина. Такая плотная, что ее можно было резать.

Жак залился краской так стремительно, что у него покраснели даже уши. Дуняша охнула и перекрестилась.

— Варя! — прошептала она. — Срамота-то какая! В этом же… в этом же дуть будет! Простудимся! Женские органы застудим!

— Не застудим, — жестко сказала я. — Это белье не для тепла, Дуня. И не для гигиены. Оно для того, чтобы мужчина, увидев тебя, забыл, как дышать. Чтобы он забыл про долги, про войну и про то, как его зовут.

Я посмотрела на Жака.

— Нам нужна ткань. Шелк. Атлас. Кружева.

— Денег нет, — напомнил Кузьмич.

— Значит, идем на охоту.

* * *

Лавка старьевщика Мойши находилась на окраине, в полуподвале, и пахло там пылью веков и жадностью.

Мойша был маленьким, юрким старичком с глазами-бусинками, которые видели цену всему, включая мою совесть.

— Шелк? — переспросил он, поглаживая жидкую бороду. — Есть шелк. Но дорого.

Он достал из сундука обрезки. Это были остатки былой роскоши: подол бального платья, прожженный свечой, старый камзол с оторванным рукавом и траурная вуаль.

— Это мусор, Мойша, — сказала я, перебирая лоскуты. — Но у меня золотые руки. Я возьму вот этот алый атлас. И черное кружево. И вот эти кости… это китовый ус? Отлично. Корсет тоже берем.

— Три серебряных, — заявил старьевщик.

— Денег нет, — честно призналась я. — Но есть бартер.

Я достала из кармана последний, заветный горшочек «Грешной вишни», который припрятала для себя.

— Что это? — Мойша принюхался.

— Это, мой друг, эликсир семейного счастья. Ваша супруга, Сара, давеча жаловалась на рынке, что вы на нее не смотрите. Что она для вас — как мебель.

Мойша нахмурился.

— Сара много болтает.