— А-а-а… — начал он кричать, но не успел.

«Кристалл Борея», лежащий на дне, почувствовал чужеродную, враждебную магию Огня. И сработал защитный протокол.

Жидкость в чане мгновенно, за долю секунды, замерзла.

Это был не просто лед. Это был магический монолит.

Зубов застыл. Его рот был открыт в немом крике, глаза вытаращены. Рука с жезлом торчала из льда, как памятник человеческой жадности.

Он стал статуей. Садовым гномом в масштабе один к одному.

Тени, потеряв источник питания, жалобно взвизгнули и втянулись обратно в Разлом, как дым в пылесос.

Земля дрогнула. Края трещины сомкнулись с глухим звуком.

В мыловарне повисла тишина.

Только снег, падающий сквозь дыры в крыше, тихо шуршал, оседая на зеркальных осколках.

— Всё? — спросил Кузьмич, выглядывая из-за мешка.

Граф покачнулся.

Я обернулась.

Александр оседал на пол. Его лицо было серым. Из носа текла тонкая струйка крови.

А на боку, на белоснежной (когда-то) рубашке, расплывалось огромное красное пятно.

Шальной осколок зеркала или магия Зубова все-таки достали его.

— Саша! — я бросилась к нему, подхватывая его голову до того, как она ударилась об пол.

Он посмотрел на меня мутнеющим взглядом. Улыбнулся уголком губ.

— Неплохое шоу, Графиня, — прошептал он. — Но в следующий раз… давай без бикини. Я ревную.

Его глаза закрылись.

— Саша! Нет! Не смей! — я зажала рану рукой, чувствуя, как горячая кровь течет сквозь пальцы. — Врача! Папа, спирт! Дуня, бинты! Быстро!

В разрушенной мыловарне воцарилась тишина, прерываемая лишь стонами поверженных наемников (тех, кто еще не сбежал) и хрустом снега под ногами.

Граф лежал на полу, бледный, как мел. Кровь на его боку была пугающе яркой.

Я замерла на секунду, чувствуя, как паника ледяными когтями сжимает горло. Но тут же дала себе мысленную пощечину.

«Вика, соберись! Ты смотрела все сезоны „Доктора Хауса“ и „Анатомии страсти“. Ты знаешь, что делать. Ну, теоретически».

— Папа! — заорала я. — Спирт! Срочно!

— Внутрь? — с надеждой спросил Кузьмич, который все еще сжимал пустую флягу.

— На рану, идиот! И внутрь, если хочешь, но только после того, как польешь Графа!

— Дуня! — я повернулась к сестре. — Рви подолы! Нужны бинты! Чистые!

— Жак! — кутюрье выполз из-за мешка, зеленый от ужаса. — Иголку и нитку! Шелковую! Мы будем шить Графа!

Жак закатил глаза и рухнул в обморок.

— Слабак, — констатировала я. — Ладно, сама справлюсь.

Я склонилась над Александром. Он был без сознания, дышал тяжело и прерывисто.

Кузьмич подскочил с остатками первача в кружке.

— Терпи, барин, — пробормотал он, глядя на Графа с жалостью. — Продукт чистый, как слеза младенца. Я его для себя берег…

Он плеснул спирт на рану.

Граф, даже в беспамятстве, выгнулся дугой и зашипел сквозь сжатые зубы. Запахло госпиталем и кабаком одновременно.

— Жить будет, — резюмировал отец. — Орет — значит, чувствует.

— Его надо перенести, — я огляделась. — В замок далеко. Он не дотянет. Потащим в дом.

Это была логистическая задача уровня «перевезти рояль на велосипеде».

Кузьмич взял Графа за плечи. Дуняша, которая после удачного удара сковородой поверила в свою богатырскую силу, схватила его за ноги.

— Раз, два, взяли! — скомандовала я, придерживая голову Александра.

Мы тащили его через двор, спотыкаясь о мусор и обломки. Проходя мимо ледяной глыбы, в которую превратился Зубов, я не удержалась.

Я остановилась и со всей дури пнула лед носком туфли.

— Постой тут, — сказала я статуе, чьи глаза были полны ужаса. — Подумай над своим поведением. Весной оттаешь — поговорим. Если я не решу сдать тебя на лед для коктейлей.

* * *

Мы затащили Графа в мою спальню. Это была единственная комната в доме, где не пахло плесенью.

Уложили на узкую девичью кровать. Ноги Графа свисали с края, сапоги пачкали покрывало, но мне было плевать.

— Ножницы! — потребовала я.