— Это как же?

— У меня контракт. С Императорским Двором.

В комнате повисла тишина. Даже мухи перестали жужжать.

— Врешь, — неуверенно сказал Зубов.

— Проверь, — я пожала плечами. — Мой куратор — Граф Волконский. Мы готовим партию эксклюзивной косметики к Большой Ярмарке перед Балом Губернатора. Прибыль покроет твой жалкий долг втройне.

Я видела, как в его глазах вспыхнул алчный огонек.

— Втройне? — переспросил он.

— Минимум. Но если ты меня сейчас увезешь, сделка сорвется. Производство встанет. Граф расстроится. А ты знаешь, Игнат Порфирьевич, что бывает, когда главный Инквизитор расстраивается? Он начинает искать виноватых. И находит их. Обычно — по частям.

Имя Графа сработало как заклинание. Зубов побледнел. Связываться с Волконским ему не хотелось.

Он задумчиво почесал подбородок. Потом вдруг сделал странную вещь.

Он достал из кармана жилета монокль. Не простой, стеклянный, а с какой-то сложной оправой, по которой бегали искорки. Вставил его в глаз и посмотрел на меня.

Затем перевел взгляд на пол. На стены. На окно, за которым виднелась мыловарня.

— Фон сильный… — пробормотал он себе под нос. — Очень сильный. Не врет девка, тут что-то есть.

Он спрятал монокль и снова улыбнулся. Но теперь улыбка была не сальной, а хищной и расчетливой.

— Хорошо, Варвара. Ты умеешь торговаться. Я уважаю деловых людей.

Он свернул вексель.

— Я даю тебе срок. До Бала Губернатора. Это ровно две недели. Если в день бала ты не принесешь мне долг с процентами — пойдешь под венец. Сама. Добровольно.

Он наклонился ко мне, и меня обдало запахом лука и дорогих духов.

— А если будешь хитрить… Я заберу и твою сестру. В наложницы. Говорят, она у тебя фактурная.

— Договорились, — процедила я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Вот и славно.

Он развернулся и пошел к выходу. В дверях остановился, оглядывая дом.

— Хорошая земля здесь, — бросил он как бы невзначай. — Богатая. Жаль будет терять…

Дверь захлопнулась. Через минуту карета загремела колесами, увозя мою смерть, отсроченную на две недели.

Я стояла посреди комнаты, чувствуя, как дрожат колени.

Две недели.

Косметика продавалась хорошо, но этого было мало. Рынок города был ограничен. Чтобы собрать такую сумму, мне нужно было продать тысячи баночек. Это нереально.

Мне нужен был продукт с высокой маржой. Что-то эксклюзивное. Дорогое. То, за что женщины отдадут последние деньги, а мужчины — душу.

Я подошла к окну.

Во дворе, на веревке, соседка развешивала стирку. Ветер лениво трепал огромные, необъятные, унылые панталоны, похожие на паруса потерпевшего крушение корабля.

Они были серыми. Бесформенными. Убивающими любое либидо в радиусе километра.

В моей голове словно щелкнул выключатель.

— Секс, — прошептала я. — В этом мире катастрофически не хватает секса.

Я повернулась к Жаку, который все это время сидел под столом, накрывшись скатертью.

— Жак, вылезай. Косметика — это для разгона. Мы меняем профиль.

— Что будем варить? — спросил он, выглядывая наружу.

— Мы не будем варить. Мы будем шить.

Я хищно улыбнулась, глядя на соседские «парашюты».

— Мы будем продавать не кремы. Мы будем продавать трусы. Очень дорогие, очень маленькие и очень неприличные трусы. Империя Борей созрела для кружевной революции.

Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов.

Именно столько отделяло меня от перспективы стать женой золотого жаба Зубова и начать карьеру массажиста его пяток.

Я сидела за столом, обложенная счетами, монетами и собственным отчаянием.

— Математика — наука точная, но жестокая, — пробормотала я, отодвигая стопку медяков. — Чтобы отдать долг, нам нужно продать три тысячи банок «Молодильного молочка». В городе живет от силы пятьсот платежеспособных женщин. Даже если я заставлю их мазаться моим кремом три раза в день и кормить им кошек, мы не успеем.

— Может, Зорьку продадим? — робко предложила Дуняша, вытирая пыль с иконы.