Замыкали процессию мы с Дуняшей. Сестра была закутана в плотный платок, скрывающий фигуру, как паранджа. Я же шла с видом хозяйки медной горы, периодически громко «шепча» случайным прохожим:

— Слышали? Сегодня у фонтана будут показывать секрет, который скрывали сто лет! Говорят, от него женщины молодеют на десять лет за минуту. Только тссс!

Сарафанное радио в мире без вайфая работало быстрее оптоволокна. К тому моменту, как мы добрались до площади с фонтаном, за нами тянулся хвост из зевак длиной в квартал.

Площадь была местом элитным. Здесь гуляли купчихи в шелках, чиновники с тросточками и офицеры, звенящие шпорами. На нас посмотрели как на прокаженных, вторгшихся в Версаль.

— Стоп машина! — скомандовала я.

Мы встали прямо у фонтана. Жак развернул ширму так, чтобы солнце било в неё сзади, создавая эффект нимба. Кузьмич встал в караул с оглоблей, скрестив руки на груди.

Я взобралась на бортик фонтана.

— Господа! Дамы! — мой голос звенел над площадью. — Подойдите ближе! Не бойтесь! Я не буду просить милостыню. Я пришла дать вам то, что нельзя купить за золото!

Народ начал подтягиваться. Скука — страшная сила, а мы были единственным развлечением, кроме голубей.

— Скука убивает брак! — заявила я, глядя на толстого купца, который шел под ручку с унылой женой. — Серость убивает любовь! Вы смотрите в зеркало и видите усталость? Я привезла вам солнце в баночке!

Толпа уплотнилась. Мужики подошли, надеясь на скандал или стриптиз. Женщины — надеясь на чудо.

— Вы не верите? — я драматично понизила голос. — Я докажу. Дуняша, на выход!

Жак отодвинул створку ширмы.

Дуняша скинула платок и теплый салоп. Она осталась в одной тонкой, белоснежной сорочке до пят. Это было на грани приличия, но все еще в рамках закона. Технически она была одета. Фактически…

— В воду! — приказала я.

Дуняша, зажмурившись от страха, ступила на лесенку и погрузилась в бочку по грудь.

Вода была теплой. В ней плавали лепестки роз, которые мы варварски ободрали с клумбы мэра по дороге сюда (прости, городское благоустройство).

Тонкая ткань сорочки намокла мгновенно. Она стала полупрозрачной, облепив тело сестры, как вторая кожа.

Над площадью пронесся коллективный мужской вздох.

Грандиозный бюст Дуняши, освобожденный от корсетов и телогреек, колыхался в воде, как два айсберга в океане страсти. Это было не пошло. Это было монументально. Рубенс рыдал бы от зависти в сторонке.

— Смотрите! — я зачерпнула из горшочка белую субстанцию («Молодильное молочко»).

Я начала наносить крем на плечи, шею и руки сестры.

Накануне я пошла на хитрость: слегка натерла левую руку и плечо Дуняши сажей и соком грецкого ореха, чтобы кожа казалась темнее и грубее. Теперь, под воздействием жирного крема и теплой воды, грязь сходила, обнажая сияющую белизну.

— Было — стало! — комментировала я, смывая пену. — Видите этот серый налет времени? А теперь смотрите сюда!

Кожа Дуняши сияла на солнце. Капли воды скатывались по ней, как жемчуг.

— Колдовство! — ахнула какая-то дама в шляпке с перьями. — Девка-то побелела! Помолодела!

— Не колдовство, а наука красоты! — парировала я.

Мужики лезли вперед, рискуя упасть в фонтан. Кузьмич рычал на особо ретивых, поигрывая дубиной.

И тут толпа раздалась.

К нам, расталкивая зевак животом, приближался человек в черной рясе. Отец Феофан, местный блюститель нравственности. Его лицо было красным от праведного гнева (или от одышки).

— Срамота! — взревел он, тыча в нас пухлым пальцем. — Блуд! Содом и Гоморра! Почто девку мочите прилюдно? В ведьмы метите⁈

Толпа испуганно отшатнулась. Слово «ведьма» в мире, где есть инквизиция, звучало как приговор без права переписки.

Дуняша в бочке сжалась, пытаясь прикрыться руками.

Я спрыгнула с фонтана и встала между попом и сестрой.

— Приветствую, святой отец, — сказала я громко и смиренно. — А в чем, собственно, блуд?

— В наготе бесстыдной! — брызгал слюной Феофан. — В соблазне! Честных людей с пути истинного сбиваете!

Я выпрямилась и включила режим «проповедник».

— Блуд, батюшка, — это ходить грязным и неухоженным. Ибо сказано: тело — храм души! Разве можно держать храм в запустении? Разве можно позволять фасаду храма Божьего трескаться и шелушиться?