Мы вошли внутрь.

Если ад существует, то пахнет там именно так: прогорклым жиром, щелочью и несбывшимися надеждами. Помещение напоминало декорации к фильму «Парфюмер», только бюджет урезали до цены пачки сухариков.

Сквозь щели в крыше пробивались лучи света, в которых танцевала вековая пыль. В центре стояли огромные медные чаны, покрытые зеленой патиной. В углах громоздились бочки.

— М-да, — констатировала я, проводя пальцем по краю котла. — Это не производство. Это техногенная катастрофа.

— Тятенька тут раньше лучшее мыло варил, — шмыгнула носом Дуняша, поднимая с пола лучину, чтобы было светлее. — «Ядреное». От него даже клопы дохли.

— Верю, — кивнула я. — Судя по запаху, клопы дохли от инфаркта.

Я начала ревизию. Ситуация была плохая, но не безнадежная.

Актив номер один: жир. В дальних бочках обнаружилось нутряное сало. Оно воняло старостью, но как основа годилось.

Актив номер два: зола. Целая гора в углу. Щелочь есть.

Актив номер три: травы. Под потолком висели пучки какой-то сушеной травы. Мята, зверобой, ромашка. Они превратились в труху, но эфирные масла в них еще теплились.

— Значит так, — я отряхнула руки. — Чаны целые. Вода в колодце есть. Варим.

— Мыло? — с надеждой спросила сестра. — Хозяйственное?

— Дуня, забудь это слово, — поморщилась я. — Хозяйственное мыло стоит копейки. На нем мы заработаем только грыжу. Мы будем продавать мечту.

— Мечту? — переспросила она, хлопая глазами.

— Именно. Эликсиры вечной молодости. Скрабы для сияния кожи. Афродизиаки для удержания мужей.

Дуняша испуганно отшатнулась.

— Афро… это болезнь какая-то заморская?

— Это, моя дорогая, то, что заставляет мужчин терять волю и открывать кошельки. — Я подняла с пола глиняный горшочек с отколотым краем. — Вот наша упаковка. Эко-стайл, рустик, винтаж. Напишем «Ручная работа», прилепим сухой листик — и цену умножаем на десять.

— А кто дрова таскать будет? — резонно спросила сестра. — И воду? Мы же надорвемся.

Я хищно улыбнулась.

— У нас есть топ-менеджер по логистике и тяжелой атлетике. Просто он сейчас в спящем режиме. Пошли активировать.

Кузьмич спал на лавке в той же позе, в какой я его оставила. Храп стоял такой, что иконы в красном углу мелко вибрировали.

Церемониться я не стала. Зачерпнула ковшом воду из кадки и щедро плеснула ему на лицо.

— Пожар! — взревел отец, подскакивая. — Горим! Спасай бутыль!

Он осоловело огляделся, увидел меня и сжал кулаки.

— Ах ты ж, змея подколодная! Отца родного…

— Тихо! — рявкнула я, пока он не перешел к рукоприкладству. — Хочешь выпить?

Этот вопрос сработал как стоп-кран. Кулаки разжались. В мутных глазах мелькнула искра интереса.

— Есть чё? — хрипло спросил он.

— Денег нет, — честно сказала я. — Но у нас есть мыловарня. А ты знаешь, папа, что оборудование для варки мыла и оборудование для перегонки браги — это, по сути, одно и то же?

Кузьмич завис. Я видела, как в его мозгу со скрипом вращаются шестеренки, пытаясь сложить два плюс два.

— Ты это к чему? — подозрительно спросил он.

Я наклонилась к нему и зашептала заговорщицким тоном:

— Самогон, папа. Двойной перегонки. Премиум класс. На травах. Такой, что слезу вышибает и душу лечит. Но чтобы запустить процесс, нужно почистить котлы.

— Самогон… — мечтательно протянул он, облизывая пересохшие губы. — А дрожжи?

— Всё будет, — соврала я, не моргнув глазом. — Я знаю рецепт из будущего… то есть, из столицы. Но сначала — работа. Ты драишь чаны до блеска, таскаешь воду и колешь дрова. А я, как технолог, налаживаю линию. Идет?

Кузьмич посмотрел на меня, потом на свои трясущиеся руки.

— А опохмелиться? Авансом?

— Авансом только вода из колодца. Инвестируй труд в свое светлое, пьяное будущее, отец.

Через пять минут он уже шагал в сторону мыловарни с ведрами, кряхтя, но не останавливаясь. Мотивация — великая вещь.

Следующие три часа прошли в режиме адского марафона.

Кузьмич, движимый мечтой о спиртзаводе, отдраил медный чан песком так, что в него можно было смотреться, как в зеркало. Дуняша перебирала травы, чихая от пыли.

Я колдовала над составом.