— Кривой? — я напряглась. — Он косой? Однорукий?

— Да нет, он… странный, — Дуняша понизила голос до шепота. — Он у барыни соседской конюхом служил. Да его выгнали. Сказали, он лошадей не так чешет.

— В смысле «не так»? — я представила страшное.

— Ну… он им гривы в косы заплетал. Сложные такие, колоском. И ленты вплетал. А на попонах гладью вышивал вензеля. Барин увидел своего жеребца с бантом на хвосте, побагровел и велел гнать Женьку в шею. Сказал — срамота.

Я замерла. В моей голове зажегся неоновый знак: «ДЖЕКПОТ».

Конюх, который делает жеребцам укладку? Да это же непризнанный гений! Самородок! Супер-икона местного разлива, которая просто родилась не в том столетии!

— Мне нужен этот парень, — сказала я твердо. — Тащи его сюда. Живого или мертвого.

Женька оказался тощим, сутулым парнем лет двадцати. У него были большие испуганные глаза и длинные, музыкальные пальцы, которыми он нервно теребил край жилетки.

Одет он был бедно, но я сразу заметила детали. Заплатка на колене была не просто пришита — она была пристрочена декоративным швом «козлик» контрастной ниткой. А на шее, вместо обычной тряпки, был артистично повязан шейный платок.

Он вошел в дом бочком, готовый в любой момент получить подзатыльник.

— Звали, барышня? — тихо спросил он, косясь на Дуняшу. — Ежели навоз чистить, так я мигом…

Я сидела за столом, разложив перед собой изумрудный лён.

— Забудь про навоз, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Женя, скажи мне честно, как художник художнику. Тебе нравится, как одеты местные женщины?

Он вздрогнул. Вопрос явно был провокационным.

— Грех это, барышня, — прошептал он, опустив глаза. — Обсуждать…

— А ты не обсуждай. Ты оценивай.

Он помолчал, потом тяжело вздохнул. Видимо, наболело.

— Мешки, — вдруг сказал он с неожиданной злостью. — Прости Господи, мешки! Ни вытачки, ни посадки! Вот взять Матрену с рынка. У нее же бедра — во! — он выразительно развел руками в воздухе, рисуя гитару. — А она нацепит балахон, подпояшется веревкой — ну чисто сноп сена! А ведь если тут убрать, а тут подчеркнуть… Тьфу! Глаза б мои не глядели.

— Наш человек, — удовлетворенно кивнула я.

Я взяла уголек и быстро, схематично набросала на столешнице эскиз.

— Смотри. Лиф жесткий, на шнуровке. Поднимает грудь так, чтобы на неё можно было поставить стакан с водой, и он не расплескался. Талия — осиная. Юбка — колокол, но короче, чем принято. Чтобы щиколотки было видно.

Женька смотрел на рисунок как на икону. Его руки перестали дрожать. Он потянулся к ткани, погладил её, словно любимую женщину.

— Лён хороший, — пробормотал он, уходя в транс. — Плотный. Драпировку держать будет. Но тут, барышня, крой сложный. Нужны лекала.

— Ты — мои лекала, Женя. Приступай.

Следующие четыре часа в доме творилась магия. Настоящая, а не та, которой хвастались аристократы.

Женька преобразился. Куда делась сутулость? Он порхал вокруг меня с иголкой в зубах, бормоча что-то про припуски и косую бейку. Вместо булавок он использовал заточенные рыбьи кости (креатив от бедности — самый сильный).

— Барышня, — жаловался он, пытаясь посадить лиф. — Грудь… она гуляет. Ткань не держит. Гравитация, бессердечная она…

— Спокойно, — я вспомнила уроки анатомии белья. — Нам нужен каркас. Дуня, тащи старую корзину, будем выдирать прутья!

Мы соорудили конструкцию, которая в этом мире не имела аналогов. Это был прототип корсета с поддержкой.

— Это же как упряжь! — восхитился Женька, вставляя ивовый прутик в кулиску. — Только нежная! Гениально!

— Жень, — сказала я, когда он откусывал нитку зубами. — Хватит быть Женькой. С сегодняшнего дня ты — Жак. Месье Жак. Главный кутюрье Империи. Запомни это имя. Скоро его будут шептать с придыханием.

Он замер. Попробовал имя на вкус.

— Месье Жак… — он выпрямился, и в его глазах появился блеск. — Звучит… как музыка.

К вечеру платье было готово.

Я вышла в центр комнаты к нашему жалкому осколку зеркала.

Отражение заставило меня улыбнуться той самой улыбкой, которой я обычно встречала новые коллекции в Милане.

Изумрудный лён плотно облегал торс, создавая эффект второй кожи. Лиф работал как домкрат: мое декольте выглядело как оружие массового поражения. Рукава-фонарики добавляли игривости, а юбка, открывающая щиколотки (о, разврат!), делала ноги бесконечными.