И с ужасом застываю у зеркала.

Тридцать шесть пропущенных вызовов от мамы служат холодным душем. Моргаю, словно на меня льется вода и размазывает по лицу хорошее настроение. Сначала ледяной поток, потом чистый кипяток.

Не успеваю ответить на тридцать седьмой вызов. Перенабираю, стянув зубами сетчатые перчатки.

В них дисплей тупит, а дрожащие пальца не попадают по нужным клавишам.

Нет, мама склонна к истерии по пустякам. Но не до такой же степени?

Внутри все холодеет, когда слышу механический голос:

«Аппарат абонента выключен или находится не в зоне действия сети».

— Мы так давно не говорили по душам!

Мама театрально вздыхает и прикладывает длинные пальцы к груди, прикрытой шелковой блузой.

А я засовываю подальше полыхающую внутри злобу.

— Мам, это детский сад, — цежу сквозь зубы и сжимаю чашку чая. — Я полночи не спала, отменила все занятия и примчалась к тебе, представляя самое ужасное!

— Хоть когда-то мама вышла вперед в твоих приоритетах, — жмет плечами, затем усаживается на краешек стула.

Разглядывает свой идеальный маникюр, после чего кладет руки на колени и смахивает невидимую пыль.

Искусственная. Наигранная. Тщеславная.

Голова кругом от того, на какой ужасный шаг пошла мать.

Что только я не представляла, пока мучилась без сна. Посреди ночи чуть не сорвалась на такси.

Испорчено было все: праздник, утро, настроение. В ужасе я бежала к дому матери, забыв запереть машину.

А она просто… Соскучилась.

Эгоистичная, меркантильная стерва.

— Твой молодой человек мог тебя привезти.

— Ты соображаешь, что говоришь? — не выдерживаю я.

Сама не замечаю, как повышаю голос. Все волнение обращается против нее. Да, я очень люблю мать. Но не сейчас.

Она разводит руками.

— А что я такого сказала? Он — твой мужчина. Если ты у него в приоритетах после работы, то у меня для тебя плохие новости, дорогая.

— Он. Оперирует. Детей, — давлю слова, отдирая пересохший язык от неба.

— И что? — хлопает глазами. — Нельзя отменить пару операций? У него, возможно, будущая теща при смерти, а он…

Застываю, уставившись в голубые блюдца.

Она же шутит, правда?

Капелька надежды внутри замирает… Потом растворяется за искренним равнодушием.

Ей плевать. Всегда было плевать на всех, кроме нее самой. Она не понимает, что не так.

А я понятия не имею, как объяснить.

Разве можно рассказать, что такое ответственность? Открыть мир красок тому, кто навечно слеп?

Что-то внутри ломается. Так громко, что я слышу грохот. Оно болезненно осыпается на пол, дребезжа осколками.

— Мам, — набираюсь сил, чтобы спросить, — ты меня любишь?

— Конечно, — кивает она, сверля всем тем же пустым взглядом. — Что за вопросы, милая?

Голова кругом, а ледяные оковы сжимают сердце.

При этом чувствую себя трезво, как никогда.

Похоже, я окончательно излечилась от розовых очков. Сейчас они валяются на дне выгребной ямы.

Да, мама считает, что любит. И что бы там ни было, я сама ее люблю.

Но больше просто не могу здесь находиться.

Без того пробыла дольше, чем планировала.

Все время мне казалось, что мама меня старательно отвлекает. Мы пересматривали альбомы, которые давным-давно обросли пылью. Разбирали антресоли, ведь она бы не справилась с этим сама.

А на улице давно потемнело.

Разыгравшаяся вьюга прозрачно намекает о сложности предстоящей дороги, но мне все равно.

Больше не хочу здесь оставаться.

— Мне нужно ехать, — решительно выдаю и поднимаюсь с места.

Мама подозрительно озирается, пытаясь за что-то уцепиться взглядом.

— Нет, дорогая, подожди, мы же хотели, — запинается и нервно перебирает пальцами по столу. — Да неважно! За окном вьюга. Куда ты поедешь? В такую даль!

— Всего сто километров, — пожимаю плечами.

Но не удерживаюсь и опасливо кошусь на окно. Водительского стажа у меня не так уж много, а погода разыгрывается не на шутку.

Позвонить Сереже?