— В этом-то и проблема, — прорычал он мне в губы. Его глаза потемнели так, что радужка слилась со зрачком. — Ты себя предлагаешь. Закрываешься, защищаешься. А я не хочу, чтобы ты меня боялась…

— Я ничего не боюсь...

— Да блять, как со стенкой говорю! — рявкнул Руслан, резко отстраняясь и в отчаянии хватаясь обеими руками за голову. Он отвернулся, тяжело дыша, словно ему не хватало воздуха. А потом снова развернулся ко мне, и в его взгляде была такая дикая, неприкрытая ярость пополам с болью, что я невольно вжалась в косяк.

Бах!

Ладони мгновенно стали липкими.

Бах!

Сердце забилось о ребра, как пойманная птица.

— Я хочу, чтобы ты мне верила! Хочу, чтобы ты сама хотела быть со мной. Но каждый раз… каждый раз, когда я вижу, когда думаю «вот оно», ты, блять, всё переворачиваешь так, как будто я тебя заставляю! А я и пальцем тебя против воли не тронул. – он закрывает глаза. – И пальцем не тронул.

Я замерла, чувствуя, как по позвоночнику ползет что-то холодное и острое.

Мне страшно?

Да.

Мне по-настоящему, до дрожи в коленях страшно.

Это не тот холодный, расчетливый страх перед пулей или скальпелем. Это другой страх — живой, пульсирующий, первобытный.

Страх перед человеком, который способен на такую сокрушительную, честную эмоцию.

Страх перед тем, что он может разрушить мой вакуум, в котором я так уютно гнила годами.

И знаете что?

Мне от этого чувства… хорошо.

Адреналин, который раньше был просто рабочим инструментом, теперь превратился в чистый кайф. Моя амигдала не просто проснулась, она устроила вечеринку. Я чувствую себя живой. По-настоящему, черт возьми, живой! Каждая клеточка тела вибрирует, реагируя на его ярость. Это почти как оргазм, только чище и опаснее.

Мои губы сами собой начали растягиваться.

Сначала в тонкую линию, а потом в широкую, безумную, абсолютно неуместную в этой ситуации улыбку.

Я смотрела на этого шрамированного монстра, который едва сдерживал себя, чтобы не разнести здесь всё к чертям, и улыбалась.

Руслан замолчал на полуслове.

Его брови сошлись на переносице, гнев в глазах сменился полнейшим, искренним недоумением. Он смотрел на меня так, будто я прямо сейчас превратилась в инопланетянина.

— Мелодрам пересмотрел, Сапёр?

Я смотрела на него, на его сжатые кулаки, на ходящую ходуном грудь, и чувствовала, как по щеке, обжигая кожу, медленно сползает предательская, одинокая слеза.

Я что, вашу мамашу, плачу?

Подняла руку, которая всё еще предательски подрагивала, и грубо, почти зло смахнула эту влажную, горячую каплю с лица.

И именно в эту секунду, глядя на смазанный след на своих пальцах, мой искалеченный, пропитанный цинизмом и формалином мозг наконец-то сложил два и два. С оглушительным, щелкающим звуком.

Он злился не потому, что я ему не давала.

Он злился, потому что я отказывалась брать.

Все эти годы я жила в режиме объекта.

Меня покупали, ломали, использовали, спасали, нанимали.

Даже с Эдиком я была просто удобным приложением к его карьере.

Я привыкла, что у меня нет воли. Я привыкла, что моя единственная защита — это лечь на спину, закрыться и сказать: «На, бери, только потом отвали».

А этот шрамированный мафиози с повадками маньяка… он не хотел брать.

Он, мать его, вручал мне пульт управления. Он требовал, чтобы ясамазахотела. Чтобы я стала субъектом. Чтобы я сделала выбор. И его сводило с ума то, что я упорно продолжала играть роль жертвы, подсовывая ему свое тело как откупную.

Моя улыбка стала шире.

Искренней.

В ней больше не было ни капли защитного яда — только кристально чистое, сумасшедшее облегчение.

— У тебя отвратительный терапевтический подход, Сапёр. Ты довел лечащего врача до тахикардии и слез. Минздрав бы тебя распял.

Я отлепилась от двери. Сделала шаг к нему.

Он напрягся, как натянутая струна, но не сдвинулся с места.

— Но знаешь что? — я сделала еще один шаг, вторгаясь в его личное пространство. — Ты абсолютно, клинически прав. Моя защитная реакция — дрянь. Я так долго ждала подвоха, что чуть не пропустила момент, когда мне дали право выбора.

Я встала вплотную к нему. Пришлось сильно задрать голову, чтобы смотреть в его глаза. От него исходил такой жар, словно у него снова подскочила температура, а запах адреналина и кедра бил по рецепторам, отключая последние остатки рационального мышления.

— Ты хотел, чтобы я сама... — тихо сказала, глядя в эти черные, застывшие от напряжения бездны.

Его кадык дернулся.

Я подняла руки, проскользнула ладонями по его широкой груди, чувствуя под тонкой тканью футболки бешеное, тяжелое биение его сердца. Зарылась пальцами в жесткие, густые волосы на его затылке. Поднялась на носочки.

И сама, с силой притянув его лицо к себе, впилась в губы.

Это не был робкий, нежный поцелуй из тех самых мелодрам, над которыми я только что смеялась.

Это было столкновение двух катастроф.