— Кто сказал?

— Тияра. Храмовая повитуха. Тенера была там. Ещё… — он нахмурился. — Не помню.

— Птахор?

— Нет. Мужчинам храма нельзя было входить.

Я не стала говорить, что мужчина в женской ткани уже входил туда, куда нельзя.

— Вы видели ребёнка?

Раэм отвернулся к стене.

Долго молчал.

Когда ответил, голос стал ниже.

— Вот здесь память рвётся.

— Как?

— Я помню ткань. Чёрную. Не дворцовую. Неферет-Айя держала её так, будто в ней было что-то живое.

У меня внутри всё сжалось.

— И было?

— Не знаю.

— Раэм.

Он резко повернулся.

— Я не знаю!

Меху вздрогнул.

За дверью Кахем, наверное, тоже услышал.

Раэм замолчал, будто сам испугался своего голоса. Потом тише:

— Я помню её лицо. Не такое, каким она была на суде. Не холодное. Она смотрела на меня и говорила: «Хаир, не отдавай его воде.»

Я прикрыла глаза.

Хаир.

Не фараон. Не владыка. Не солнце.

Мужчина, которого она позвала личным именем, когда всё рушилось.

— А вы?

— Я подошёл. Кажется. Или хотел подойти.

— Кажется?

— После этого молоко стало горьким во рту. Лампы расплылись. Я помню, как кто-то держал меня за плечо. Не сильно. Почтительно. Но я не мог поднять руку.

— Вас опоили.

Раэм посмотрел на меня.

— Да.

Меху тихо вдохнул.

Простое слово оказалось страшнее ритуальных формул.

Фараона не прокляли. Не победили в честном бою. Не обманули знамением.

Его опоили у ложа женщины, которая рожала его возможного ребёнка.

— Вы проснулись где?

— В малом святилище Раэна. На рассвете. Мне сказали, Неферет-Айя потеряла плод. Что кровь была нечистой. Что ребёнка нельзя было показать солнцу.

— Кто сказал?

— Птахор.

— Мужчинам нельзя было входить.

— В святилище ему можно было.

Я почувствовала, как цепь замыкается.

Тияра. Повитуха Исет-Нуа. Тенера. Птахор. Чаша. Молоко. Чёрный платок. Вода.

И Неферет-Айя, которая просила не отдавать ребёнка воде.

— Вы поверили? — спросила я.

Раэм посмотрел на меня так, будто я ударила сильнее Сехема.

— Да.

— Почему?

Он ответил не сразу.

И мне вдруг стало ясно: вот этот вопрос больнее всех.

Не что произошло.

Не кто виноват.

Почему ты поверил?

— Потому что я хотел, чтобы это закончилось, — сказал он наконец.

Очень тихо.

— Она была измотана. Дом Лотоса шептался. Хенут молчала со мной неделями. Тияра говорила о юге, о крови Айет-Ша, о том, что ребёнок Неферет-Айи станет знаменем для тех, кто не любит наследника Иари. Мне сказали: дитя не выжило. Значит, опасность ушла. Значит, можно не думать.

Я смотрела на него и не знала, что чувствую.

Жалость?

Злость?

Отвращение?

Понимание?

Врач во мне знала: люди часто верят тому, что позволяет им не смотреть на боль.

Женщина во мне хотела сказать: она рожала одна, а вы выбрали удобное молчание.

Я сказала:

— Она не простила вас.

Раэм кивнул.

— Знаю.

— Нет. Не знаете.

Он поднял глаза.

— После этого она пришла к вам?

— Один раз.

— Что сказала?

Он почти улыбнулся.

Без радости.

— «Во дворце правду не прячут. Её украшают золотом и ставят у всех на виду.»

Меху поднял голову.

Я вспомнила письмо. Манеру Неферет-Айи. Изящную, ядовитую, полную боли.

— А вы?

— Я сказал, что горе делает её жестокой.

Я закрыла глаза.

— И она?

— Улыбнулась. Сказала: «Нет, Хаир. Жестоким меня сделал твой дом. Горе только сняло краску.»

На секунду комната исчезла.

Я почти увидела её. Молодую. Слишком красивую. Слишком одинокую. С телом, которое ещё помнило роды, и лицом, которое уже научилось быть оружием.

— После этого вы отдалились, — сказала я.

— Да.

— А когда умер Иари, было легче поверить, что она убийца.

Раэм не ответил.

И это был ответ.

Меху сидел белый, как папирус.

— Владыка, это нужно записать?

Раэм долго молчал.

— Пока нет.

Писец опустил перо.

Я посмотрела на него.

— Нет. Нужно.

Раэм повернулся ко мне.

— Это личное.

— Нет. Личным оно было в ту ночь. Теперь из-за этого умирают дети.

Воздух натянулся.

Меху замер с пером в руке.

Раэм смотрел на меня так, будто снова видел обвинённую у трона. Только теперь я не была связана. И он не был уверен, что имеет право судить.