Только выдохнул и снова ушёл в сон.
У двери раздались шаги.
Кахем не стучал. Но вошла не он — женщина из стражи, в серой одежде прачки. На плече у неё была корзина с мокрым льном, а на лице — такое выражение, будто внутри корзины лежали змеи.
— Владыка, — сказала она и поклонилась. — Начальник стражи просит лекарку.
Раэм поднялся.
— Что случилось?
— Нашли женщину.
У меня перехватило дыхание.
— Несират-Мау?
— Имя не назвала.
— Почему?
Стражница посмотрела на меня.
— У неё нет обычного голоса.
В комнате стало очень тихо.
Раэм сказал:
— Арина остаётся с Сену.
Я уже встала.
— Нет.
— Нет?
— Я нужна там.
— Ты нужна здесь.
— Здесь Хепу. Сат-Исет. Вы. Дыхание сейчас ровное. Если начнётся приступ, вы знаете, что делать: воздух, прохлада, на бок, не дымить, считать вдохи. Если остановится — Хепу знает, как я возвращала дыхание.
Хепу побледнел.
— Знаю.
Раэм смотрел на меня тяжело.
— Ты просишь меня отпустить тебя к женщине, которую могли использовать как ловушку.
— Не прошу. Говорю, что пойду.
— Сену…
Я подошла ближе.
— Если Несират-Мау умрёт, мы потеряем узел Шаи-Мену. А если потеряем его, мы не разорвём связь Сену с мёртвым именем. Это не выбор между Несират и Сену. Это путь к нему.
Раэм молчал.
Потом посмотрел на Хепу.
— Если дыхание изменится…
— Я пошлю за ней, — сказал старый врач.
Раэм повернулся к стражнице.
— Веди.
Северный затвор стоял в той части дворца, куда солнце приходило неохотно.
Высокие стены, узкие окна, сухой двор без цветов. Никаких лотосов. Никакой позолоты. Только известковый камень, закрытые ставни и запах старой ткани, которую слишком много раз стирали, но так и не смогли отмыть.
Дом Без Голоса не был похож на тюрьму.
Именно это пугало.
Снаружи он выглядел как забытый женский дом: глухие стены, низкие двери, двор с пустым колодцем. Здесь не было решёток. Не было цепей. Просто место, куда человека помещали так глубоко в молчание, что через несколько лет он сам начинал сомневаться, существовал ли когда-нибудь.
Кахем ждал у бокового входа.
На нём была простая тёмная ткань поверх доспеха, но меч выдавал его всё равно. Рядом стояли две женщины-стражницы. Одна держала мокрую корзину, другая — короткий нож под складками платья.
— Где Меру? — спросила я.
— Внутри.
— Одна?
— Уже нет.
Это не успокоило.
Кахем толкнул дверь.
Внутри было прохладно.
И тихо.
Не естественно тихо, как ночью. А так, будто тишину здесь вымачивали, сушили, складывали в стопки и выдавали по утрам вместо еды.
По коридору шла старая служительница с пустой чашей. Увидев Кахема, она остановилась. Лицо у неё стало серым.
— Дом закрыт, господин.
— Уже открыт.
— У нас больные женщины.
— У меня приказ фараона.
— Здесь нельзя шуметь.
Кахем наклонился к ней.
— Я умею тихо ломать двери.
Служительница опустила глаза.
Мы пошли дальше.
За стенами кто-то шептал. Не слова — дыхание. На циновках у стен сидели женщины. Старые, молодые, с закрытыми лицами, с пустыми взглядами. Некоторые смотрели на нас. Некоторые — сквозь нас. У одной на шее была синяя нить, такая тугая, что кожа вокруг потемнела.
Я замедлила шаг.
— Их тоже запечатали?
Кахем не ответил.
Он не знал.
И это было хуже.
В конце коридора открылась маленькая комната. Внутри пахло сухими травами, кровью и старым молоком. У стены стояла Меру.
Живая.
Бледная.
С перепачканными руками.
На полу перед ней сидела женщина.
Сначала я не поняла, сколько ей лет. Лицо было сморщенное, волосы седые, спина согнута. Но глаза — чёрные, яркие, злые. Кошачьи.
Несират-Мау.
Старая кошка.
Её руки лежали на коленях.
Пальцев почти не было.
Я резко вдохнула.
Не отвращение.
Я много видела. В своём мире — ожоги, травмы, ампутации, родительские лица после плохих новостей.
Но здесь ударило иначе.
Ей отняли не просто пальцы.
Ей отняли ремесло.
Первую ленту. Узел. Право свидетельствовать о жизни.
Несират смотрела на меня.
Потом на тело Неферет-Айи.
И вдруг улыбнулась.
Без губ почти. Одними глазами.
Меру прошептала:
— Она узнала вас.
Я опустилась перед женщиной на колени.
— Несират-Мау?
Старуха открыла рот.
Звука почти не было.
Только сип.
На языке у неё виднелся старый шрам.